Молодой драматург Мария Зелинская к 25-летию фестиваля

 

В мою жизнь «Любимовка» вошла в 2010-м и стала той самой точкой невозврата, после которой все уже не может быть как раньше. Попасть на «Любимовку» значило для меня вступить в «Бойцовский клуб»: потерять все, что было прежде, чтобы обрести себя.

 

Несмотря на то, что понятие «новая драма» тогда отмечало свое 10-летие и уже постепенно начинало суетиться в поисках чего-то нового, я ещё никогда не слышала о таком. В Ростове-на-Дону в 2010-м не было ли новой драмы, ни документального театра, да и что такое вербатим просвещенное население узнало лишь в прошлом году. Тогда я ехала «на какой-то фестиваль», толком не зная, что будет представлять из себя «читка» пьесы, и кого я там встречу.

 

Помню, что приехала первая. Это было мое второе самостоятельное посещение Москвы. Меня встретила Аня Афанасьева, которая привела меня в «квартиру для драматургов» и начала объяснять, где что лежит. «Колбаса, сыр, хлеб, каши, сахар. Остальное разберетесь. Ребята скоро подъедут. К 12.00 приходите в док. Маленькая комната для Вадима, скажи, чтобы не занимали – он на коляске».

 

Какие ребята, как найти этот «док» – было загадкой. Но звонок довольно скоро зазвонил и первый, кого я увидела, был Юра Клавдиев с Настей. Ребята показались мне какими-то невероятно красивыми и умными. Они заняли самую дальнюю не проходную комнату, Настя вытащила из своих волос ручку (помню, меня поразило, что ручка может служить держателем для волос) и пошла купаться. А Юра вышел на балкон курить и позвал меня с собой.

 

Он что-то спрашивал, но в основном говорил. Потому что я говорить не могла. Все было страшным и незнакомым. Помню, Юра сказал, что в этом году был ридером «Любимовки» и многие пьесы просто выводили его из себя. Я напряглась. «А твоя пьеса как называлась? Не, твою не читал». Фух!

 

Потом Настя захотела перебраться в другую комнату, но я предупредила, что она для человека на коляске. Настя улыбнулась и сказала: «С Вадиком мы разберемся». Мне понравилась эта легкость. Но она не помогла мне преодолеть некий страх перед человеком, который должен занять эту комнату.

 

Вадима Леванова я увидела только вечером, когда мы вернулись после первого дня читок. Помню, я должна была забрать вещи и перенести их на другую квартиру (так получилось по распределению). Я хотела взять чемодан и тихо уйти, потому что уже начала понимать, что люди вокруг знают гораздо больше, мне было страшно, что я не из их компании, но Настя с Юрой не позволили мне этого сделать. Они затащили меня на крохотную кухоньку, где первая варила суп из плавленых сырков (тольяттинское блюдо, как оказалось), а второй обнимался с сидящей на окне Любой Мульменко, которая говорила про свой вербатим «Алконовеллы» и казалась девушкой с Марса.

 

Вообще, все эти люди были как будто с другой планеты. Мудрые, красивые, просветленные. Дра-ма-тур-ги. Ого! Мне они были интересны, но я не понимала их языка, и была как бы вне того, что их объединяет и связывает.

 

В этой же кухне за небольшим столиком сидела Марина Крапивина и Вадим Леванов, в дверь позвонила Ярослава Пулинович. Все стали радоваться и говорить друг с другом, я воспользовалась моментом и убежала. У меня не было общих воспоминаний, я не знала, как вести себя с этими людьми.

 

На следующий день я пошла на читки. На самые ранние пришли мало людей. Пришел и Вадим. Мой мозг свел, что это как раз тот «особенный» человек, но он сразу стал со мной разговаривать, и я поняла, что именно его, которого я испугалась больше всего, стоило бояться как раз меньше всего. Он мне сразу понравился. Он смотрел в глаза, не говорил непонятных слов и позволял делать то, что хочется. В моем случае – молчать.

 

После каждой читки во дворе «Дока» собирался огромный круг. Как правило, в центре него всегда сидел Вадим. И именно от него начиналось ритуальное передавание коньяка по кругу. За бутылкой шли орешки и шоколадка. Так как я не пила, мне было неловко подходить к этому кругу, но Вадим звал меня каждый раз и каждый раз не разрешал уходить. Я молча стояла в круге среди всех и привыкала.

 

В этом круге уже появилась Люба Стрижак. Человек, который сразу вторгся в мой аутичный мир и как-то вдруг сказал: «Зелинская. Ты мой друг». Так и получилось. Рядом со Стрижак, которая все знала и всех всегда строила, было спокойно и еще весело. Она старалась говорить так, чтобы людям было смешно, заботилась о них.

 

В этом же круге стоял Герман Греков, человек в фиолетовых очках, который был назначен моим тьютором. Он не знал, как со мной говорить, а потом в перерыве между читками позвал меня в «Братьев Караваевых», угостил чаем и сказал, что он сразу понял, что это я – автор той пьесы, которую он ведет. Добавил: «Плохо, когда пьеса и автор похожи». Мне стало грустно. Я поняла, что сделала ошибку. За соседний столик приземлились Юра с Настей. Настя достала блокнот. Они обсуждали новую пьесу.

 

Все это для меня, девочки из Ростова, было совсем запредельем. Меня удивляло все, что происходит вокруг, внутри меня все разрывалось от восторга, хотя большую часть времени я просто молчала и слушала.

 

С самого первого дня мне начали говорить про еще одного важного человека – Славу Дурненкова. Каким-то странным образом я почему-то поняла, что его надо бояться. Когда увидела его первый раз, он показался мне воплощением могучего скандинавского рыцаря, большого и громкого, который может убить, чихнув. Опасения подтвердились. Весь вечер Вадим смеялся над моим страхом, не разрешал уходить, а Слава смотрел на меня как-то очень не по-доброму, каждые пять минут направлял свой палец мне в лоб и спрашивал: «А это еще кто?» Как будто хотел, чтобы я ушла, чужая.

 

Я боялась Славу ровно год. Вот так уж вышло. И потом, когда он стал мне едва ли не самым близким другом, человеком, с которым я соглашалась идти в любой проект, хотя моя аутичность все еще мешала мне не бояться людей, он не верил, что мы познакомились в 2010 и он хотел меня прогнать. До сих пор не верит. Думает, я это придумала.

 

Помню, тогда «Любимовка» шла около 10 дней, кажется, и Вадим сказал: «Что-то я подустал немного, такой длинный фестиваль». А я наоборот только стала привыкать и не хотела, чтобы все заканчивалось. Как же - а дальше что?

 

Дальше оказалось, что «Любимовка» не исчезает после того, как люди разъезжаются по свои городам и расходятся по домам. Мы стали чуть ли не каждый день созваниваться с Вадимом, он стал моим учителем во всех смыслах этого слова. Как был учителем многих – Юры с Настей, Миши со Славой, Гули и еще многих других… Его лучшим другом был Слава. Сейчас Вадима нет, а Слава часто говорит: «Мне тебя Вадик по наследству передал». Теперь я слушаюсь Славу, иду за ним.

 

Наташа Ворожбит как-то сказала, что «Любимовка» - это такой мир, где тебя не оставят одну. Я почувствовала это тогда, продолжаю чувствовать это сейчас и видеть, как совершенно новые люди находят себе друзей, учителей, наставников, как и я пять лет назад.

 

Наташа с первого фестиваля сразу вошла в мое сердце. Она, как и Вадим, была внимательна, говорила не сложно и разрешала молчать рядом с собой. Тогда я не читала еще ни одной ее пьесы. Только приехав домой, обнаружила в ее текстах подтверждение. Сердце сразу различает своих людей. Именно Наташа вытащила меня после смерти мамы. Она много разговаривала со мной у бассейна в Абрау, могла обнять меня и тем самым сообщала мне что-то особое про «любимовских» людей, которые всегда тут рядом, где бы ни находились.

 

Мне ужасно понравилось, что все эти люди как будто бы негласно научились этому у отца-основателя - Михаила Угарова. Я сразу, без представления поняла, что этот человек здесь главный. А потом пришла Елена Анатольевна. Стало ясно, что она «вторая, после Бога». Она смягчала обстановку и старалась окружить каждого материнской заботой.

 

Никогда не забуду, как после первой читки ко мне (а я была в полуобморочном состоянии от волнения) подошла Елена Ковальская и сказала, что ей понравилась пьеса, она голосовала за нее и отстаивала меня. Мой мозг считал, что это человек, который меня защитил. С того момента (это до сир пор удивительным образом сохранилось!), мне важно, чтобы она находилась где-то поблизости. Тогда я чувствую, что все спокойно. Я жду, когда ее голос зазвенит на обсуждении, и она очень точно расставит все по местам, никогда не боясь пойти против всех и обнаружить совсем «другой ракурс».

 

Сейчас 2014-й. Весь год проходит в бессознательном ожидании сентября. Я была на разных фестивалях, но ничто и никогда не сравнится с «Любимовкой».

 

И каждый год все лето я боюсь. А вдруг не возьмут, вдруг не пройду и не прикоснусь снова к тем людям, которые теперь стали частью меня, к которым я так привыкла и уже первая радостно бегу на встречу…

 

Вчера звонил Слава. Спросил, написала ли я новую пьесу. Сказал, что дописывает свою. Это значит, что скоро сентябрь…

 

Я очень жду новую пьесу Славы и моей «любимовской» родни. В очередной раз думаю, как все-таки правильно и точно назван фестиваль. «Лю-би-мов-ка». Потому что любимые. Все.