Маленькая пьеса для двоих и почти цыганского хора

 

В 1989 на первом, тогда всесоюзном, фестивале молодой драматургии в качестве гостя оказался практикующий врач из Смоленска Зеан Каган. Фестиваль тогда еще не назывался Любимовка, поскольку проводился в молодежном центре «Олимпиец» в Химках. Неожиданно для себя, уступив просьбе одного из орагнизаторов фестиваля Инны Давыдовны Громовой, Зеан выступил с авторской читкой своей пьесы. В последующие годы он не раз бывал со своими сочинениями в родовом имении купцов Алексеевых.

 

А в 1994-1995 годах совместно с тогдашним завлитом Театра им. Моссовета Анатолием Марковичем Митником Зеан даже сочинил неофициальный гимн фестиваля. Несколько лет в Любимовке под гитару, на манер цыганского романса, распевали «В этом мире место есть для всех, бродят только критики уныло, а утех хватает и у тех, кто не дописался до О’Нила…» и припев «Люби, люби Любимовка, того кто воспарил. Хозяин твой неверящим: «Не верю!» - говорил. И пусть все гости здешние живут, свое долбя. Люби, люби, Любимовка, всех кто любил тебя».

Сегодня мы публикуем минипьесу, написанную Зеаном специально к 25-летию фестиваля.

 

Занавес.

А нет занавеса. Всё сценическое пространство…

Ну, это что подразумевать под сценой. Скажем, она представляет собой… Или лучше так: сцену представляет собой…

 

Берег реки. Не широкой, не стремительной. Так, речки, вроде подмосковной Клязьмы.

Это видится как бы с другого берега: угасающий в сумерках костёр на полянке, тропинка полого сбегает к воде, к крошечной заводи под сенью большого старого дерева. На «тарзанке», привязанной к толстой скрипучей ветви, взлетает – вперёд, назад, вперёд, назад – летних тонов женское платье.

Если так глядеть, река оказывается на месте оркестровой ямы (кто-то скажет: калька; другой заметит: традиция). Оттуда и доносятся звуки: плеск воды, два голоса – мужской и женский. «Люби, люби, Любимовка!» – кричит он в пространство. «Люби, люби!..» – подхватывает она.

Последний дымок от костра летит через луг и остатки сада, к Господскому дому в два этажа с ярко освещёнными окнами на первом...

 

Нет. Лучше сразу гостиная, полная людей, молодых и постарше (сплошь именитых). Сидят и стоят вкруг рояля. Белая скатерть на зеркально-чёрной его поверхности. Сыр, маслины, спирт в картонных стаканчиках. Музыкант, в белом, конечно, жилете, ударяет по клавишам. «Люби, люби, Любимовка!..» – запевают хором.

Незаметно для всех появляется Она, в цветастом своём платье. Смотрит влюблённо на музыканта.

Он, следом, в прилипшей к мокрому телу джинсовке…

 

Или – тёмная веранда с дверью, открытой на крыльцо, в сад. Ветви снаружи прикасаются к стёклам, на мгновенья проглядывает огонёк далёкого костра.

Хор доносится из глубины дома.

Он подходит к бильярдному столу, берёт кий и, не целясь, сильно бьёт по шарам –один падает, катится по полу. Она (незаметно зашла с крыльца) хлопает в ладоши…

 

На самом деле всё происходит за большим чайным столом. Фарфоровый сервиз, хрустальные стаканчики нарочно привезены хозяйкой из столицы. Бутылку джина Beefeater пожаловал кто-то из именитых (в ближайших селениях такой не сыщешь).

Царственная хозяйка. Блистательные гости.

Она оживлена, весело смеётся шуткам небожителей. Он поначалу робеет в такой компании. Но потом решается – и говорит, обращаясь, впрочем, только к Ней…

 

А то – у печальных руин, что неподалёку. Среди засохших старых вишен, где по ночам бродят Великие Тени…

Не станем о тенях. О них довольно уж сказано.

 

Может быть, вовсе на пылкой дискуссии? На залитой солнцем поляне, по прочтении сумрачной новой драмы? Он нападает на автора. Она защищает…

 

Значит, всё-таки, берег. Ночь, звёзды на небе. Та же публика – вокруг костра. Картонные стаканчики, маслины в жестяных банках.

Пламя кувыркается на обугленных ветках, бросая блики на гитарную деку. Он привычно укладывает гитару себе на колено и, словно не замечая Её пронзительного взгляда, проводит по струнам. «Люби, люби, Любимовка…» – затягивает почти что цыганский хор…

 

Но отчего же – не театр? Отчего не настоящий театр, с занавесом, сценой, кулисами? С вешалкой, фойе и буфетом? С таким манящим своим закулисьем?

Да коли не театр, так хотя бы старый деревянный павильон…

 

Старый деревянный павильон, разделённый на два неравных пространства ажурным порталом с подвешенными наверху софитами.

По металлическим сплетеньям, часто во время представления, лазает, переигрывая артистов, маленький сорванец, внук здешней поварихи. Главное, не обращать внимания, не ахать. Тогда он, точно, не сорвётся, спустится тихонько в зал, притулится под боком пожилой критикессы.

Софиты на портале никогда не светят, находятся здесь, скорее, для антуража. Не беда: днём нет нужды, а вечером так славно играется при свечах.

 

Он. Вы любите театр?

Вы любите театр, как я… его ненавижу?

Умереть. Потом встать, переодеться, пойти варить себе суп.

Самому кого-то укокошить. Отмыв рожу, спокойно есть свой суп.

Или нет, обедать, только обедать...

Зачем умирать, если полно сил? Зачем убивать, если не кровожаден? Зачем обедать, когда не голоден... Только потому, что кто-то вывел это на бумаге?

А финал, пошлость-то какая, финал всегда – один. И победитель, наиглавнейший над всеми победитель, заранее известен... Он рядом. Он всегда наготове. К чему тогда все перипетии?

К чему нищие фигляры с апломбом настоящих грандов? Молодые актёрки? Старые и новые декорации? Песенки хором и соло? Прорва исписанных страниц?

Для того только, чтобы хоть на минуту поверить, будто не всё ещё решено? Будто можно – переиграть? Вот же, убит, а выходит на поклон…

Она. Устала… Устала играть эту бездарную роль. Рядится в никчемное тряпьё. Менять лица ­из подборки… Играть работу, изображать быт – барахтаясь всё в том же прокисшем сюжете.

Любит, не любит. Разлюбит, не разлюбит. Бросит, вернётся. Уйти, остаться. Аборт от любимого, дети от нелюбимых…

Надоело. Опостылело. До тошноты, до тяжести в затылке...

Но верую: настанет вечер – я сброшу тряпьё и личину. Я перестану играть и выйду к вам такая, как есть. Со своим лицом, с настоящим моим телом. Я проживу перед вами свою подлинную, короткую, как вздох, жизнь. И умру от любви. Здесь, на сцене, где только и случается умереть от любви.

 

Тут возможны «браво!», овация. Или, наоборот, чуть слышное в тишине дыхание зала…

Однако светает. Стукнула крышка рояля, звякнули-отозвались фарфоровые чашки. Подбросив последнюю горстку искр, погас костёр. Публика разбредается.

 

Он:

– Сколько лет прошло... Знаешь, я ничего не забыл.

Она (показывает на экране телефона):

– Мой сын.

Он (после паузы):

– Почему не написала? Хотя бы – эсэмэска.

Она:

– Ты бы не поверил. Что зачатье может случиться во время спектакля.

 

Звук лопнувшей струны, замирающий, печальный.

 

Она:

– А гитара, поди, чужая.

Он:

– Откуда ты всё… Правда. Как теперь отдавать?

 

Тихо, почти неслышно, вступает хор…

 

Занавес.

 

Благодарной памяти

Инны Громовой,

Михаила Рощина,

Алексея Казанцева,

Виктора Славкина,

Марии Медведевой,

Юрия Рыбакова,

Владимира Гуркина.

 

И девушки

по имени Нина