МК драматурга Михаила Дурненкова 

 

Образовательную программу Фестиваля молодой драматургии «Любимовка» открыл мастер-класс драматурга Михаила Дурненкова. Приводим расшифровку полуторачасового разговора о творческой стратегии, агентах, переводах пьес и смысле драматургии.

 

 

Михаил Дурненков:

 

– Я без микрофона, да?

 

Когда меня позвали на мастер-класс, я подумал: да вы обалдели, от меня всех тошнит уже. Но Маша проявила настойчивость. Вся образовательная программа нужна для расширения представления драматурга о своих границах, поэтому я стал думать, о чем мне говорить здесь. Мысль учить, как писать пьесу, ушла мгновенно: это невозможно на мастер-классе – сразу какая-то провальная идея.

 

Я подумал: вот что я бы хотел услышать, если бы я писал свою первую пьесу на «Любимовку»? Это такой разговор, который можно услышать в хостеле у драматургов за кружкой пива в 2 часа ночи, о стратегии развития драматургов. Понятно, что у всех своя судьба, своя стратегия, но можно, полезно выделить какие-то закономерности, поразмышлять, куда развиваться, куда расти, какие собственные лакуны восполнять. Написать первую пьесу – это одно. Написать двадцатую – уже совсем другое. Это марафон, не все эту дистанцию выдерживают.

 

Все, что я буду говорить здесь, это мои личные представления, никакая не объективная реальность. Делите всё на тысячу.

 

Рисует два круга на флипчарте.

 

 

Это драматурги. Первые драматурги – эго-проекты. Вторые – мегарефлексирующие невротики. Они полярные и содержат свою противоположность. Кто это такие и как их отличить? Если вы считаете, что ваша пьеса классная, то вы первый тип. А если вам кажется, что вы самозванец, всегда недовольны собой – вы из второго типа.  Есть плюсы и минусы и у той, и у другой стратегии.

 

Узнаваемый стиль и поэтика письма эго-драматургов – это самый короткий путь к успеху. Мир распознает как талантливое, если вы будете свой мир настойчиво предъявлять: наступит насыщение и вас начнут понимать. Какой-нибудь режиссер поймет вас, подберет ключи и научится вас ставить.

Если человек сомневается, что он талантлив – это второй тип. У невротиков все хуже: они считают, что была плохая пьеса и «сейчас напишу лучше». Но их достоинство в том, что они развиваются, потому что все время недовольны собой.

 

Падает флипчарт.

 

Я должен попить кофе. Я всегда недолюбливал флипчарты и попросил, чтобы написать две буквы – нам хватит. На чем я остановился? Да, саморазвитие невротиков не останавливается никогда. Когда приходит признание, он успокаивается, но это произойдет в далеком будущем, а мы пока на начальной стадии, пока написали только одну пьесу. Для чего я это все рассказываю?

 

Чтобы мы занялись саморефлексией: как перерасти ту или иную стадию. Нет, не вылечиться, потому что мы и есть наши травмы, а перерасти и то, и другое. И выйти на срединный путь.

 

Первый тип пишет и плохо, и хорошо, у него неровные пьесы. Зато, в в отличие от невротика, эго пишет всегда, он жаждет новых пьес, его продакш внутренний работает из года в год. У невротика есть сложность в том, что все страхи, которые есть в мире, он цепляет. Это самая большая проблема на его пути.

 

Поэтому работать с другими – это приятная возможность расширение своей личности. Работать с людьми, тебе интересными. Но зачем ты им? Самому тоже нужно быть интересным. А это большая проблема для драматурга. Драматург – молчащий человек, как правило. Это тот, который записывает. И вообще, ну не самые это яркие люди в театре. Если бы у нас тут был фестиваль актеров или режиссеров, здесь был бы фейерверк с утра до ночи. А мы тут пришли, расползлись… Я за все время работы на «Любимовке» с основной массой драматургов даже не пересекался, они где-то... по углам. В углу не страшно. Надо уметь быть интересным, ярким. Это тоже работа энергозатратная. Быть интересным – это тоже труд. Надо что-то предпринимать. Невротикам сложнее: надо как-то вылезать из своей скорлупы, выходить, здороваться, говорить глупости и в общем находить себе интересных партнеров, которые расширяют их личность. Здесь конечно, если бы это было кино, я бы говорил: ищите своего режиссера. Это короткий путь к успеху. Найти своего режиссера. Вы с ним будете творческой парой на многие годы. В театре это так. Вы найдете своего режиссера, сделаете с ним несколько постановок, он прославится и пойдет ставить Островского.

 

 

Можно вопрос? Насколько травматичен был для вас в этом контексте опыт «Изотова»?

 

- Ой. В моменте очень травматичен.

В какой-то момент Андрей Могучий сказал, что хочет поставить мою пьесу в Александринском театре на большой сцене – только вот чуть-чуть там надо что-то доработать. (Смех в зале) Прошло два года. Два года доработок. И вот премьера завтра. На большой сцене Александринки. То есть всё, о чем я мечтал. А сегодня я переписываю монолог финальный и уже не понимаю, что я пишу, потому что там под этими слоями уже давно рассыпалась пьеса и связи между персонажами. Я просто слушаю Андрея Могучего и пытаюсь трансформировать это в какие-то слова, которые говорит персонаж. Почему он их говорит, я уже не задаюсь этим вопросом. Чувствительность же теряется, через какое-то количество переписываний. У меня раз на 3-й или 4-й. И когда, я помню, была премьера, я не чувствовал ничего, даже облегчения. Уже позади остался тот период, когда я мог почувствовать это облегчение. Но прошло много лет, и с каждым годом я все больше ценю этот опыт. Потому что я до и я после – это абсолютно два разных драматурга, с двумя разными пониманиями театра: что такое актер, что такое режиссер, что такое драматургия. Это была моя академия. За что я безмерно благодарен Андрею. В период пандемии постановка была онлайн показана, и я посмотрел. Тогда каждое слово причиняло боль, причем глухую, не острую. А сейчас каждое слово… как здорово! Как все хорошо! Я даже написал большое письмо Андрею, где его поблагодарил за всё искренне. И я желаю всем теперь… того же самого. Мое представление о театре стало другим, невероятно шире. Андрей после позвонил, говорит: «Мне тут надо для «Майнкрафта» написать…» Я: «Да нет, я просто поблагодарить».

 

Миша, несколько вопросов. Я знаю, ты был переведен на английский язык и работал два раза или даже больше в Королевском шекспировском театре, и недавно твоя пьеса «Война еще не началась» была поставлена в Плимуте и Лондоне. Первый вопрос, считаешь ли ты, что этот опыты, интерес Англии к экзотике русских, постановки русских пьес, будет продуктивным, и востребованным и все-таки интересен массовому зрителю. Или больше это точечный опыт, как фестиваль: пройдет и все? Второй вопрос: как драматургу побороть эту ложную скромность «я солнышко и меня найдут»? Переводить свои тесты или создать какую-то сильную свою онлайн персону, бренд, модель и продвигаться? И третий вопрос. Нужно ли откликаться, следить за новостями? Вот сейчас коронавирус – значит надо про коронавирус написать текст? Или идти за своими личными событиями?

 

Да, я понял, спасибо. Начну с третьего, он самый простой. Не нужно быть намеренно актуальным. Нужно следовать за собой. Если эта ситуация вызывает вашу острую боль и какое-то неприятие, надо двигаться навстречу этому. Пережитые вами подлинные чувства – это короткий мостик, чтобы вы воспроизводили эти чувства. А какая-то тема, в которую вы сами не верите до конца… это будет понятно через текст. Я верю, что только то, что вас лично заботит, беспокоит, бесит, заставляет плакать и смеяться, будет и других людей заставлять плакать и смеяться. Так это работает. Поэтому, если что-то происходит в мире, вот сейчас в Белоруссии такая ситуация, если вы не чувствуете ничего, то не надо об этом писать. Если вас это беспокоит, тогда пишите. Специально актуальным быть невозможно. Поэтому мой первый вопрос всегда, когда я на проекте встречаюсь с режиссером: «а почему тебя это волнует»? И он мне всегда говорит. И вся первая часть совместной работы, это попытка найти, что нас вместе волнует. Если не волнует – сбегайте.

Второй вопрос, должен ли драматург вести себя как рок-звезда? Я сколько видел такой тактики и стратегии… ну просто не все могут. Кто-то может. Вот первым это вообще легко дается. А вторым – ну тут прямо сложно. Все приносит свои дивиденды. Пишите, выступайте с лекциями. Вообще эта самопрезентация интересно работает. Ведь никто не проверяет! (Смех в зале). Если вы говорите «я плохой драматург», все такие: «да, да». Никто не проверяет. Если вы говорите: «я самый лучший», то все: «да, да». Это так работает. К сожалению или к счастью, не знаю, но это так работает.

А вот первый ваш вопрос, он сложный. Про трансфер одной поэтики в другую. Драматургия ближе всего к поэзии из всех родов литературы. Почему? Потому что она, как и поэзия, закреплена во времени. Она может читаться только определенное время. Время везде разное. Ощущение от диалога в воздухе разное. И пьеса целиком не переводится никогда, всегда какой-то процент теряется при переводе. Но у меня есть субличность: когда пишу текст, представляю сразу, что это английский. Вырыпаев так пишет, я даже вижу это. Везде у него Марк, он в любой стране Марк. Он сразу избегает только нашего русского, что мы все понимаем, но перевести сложно. Он это сразу не употребляет. Он ставит границы. Упомянутую пьесу «Война еще не началась» я сразу писал для театра Глазго в Шотландии. И она пошла. Потому что я как-то сразу… представлял, что она будет на другом языке, и таким образом избегал только нашего. Это не значит, что она хуже. Просто она более универсальная по языку. Все персонажи, повороты больше в сюжете, чем во внутреннем. Потому что структура переводится.

Это большая дискуссия, почему и как это делать. Но в целом, это возможно.

 

Как ты писал «Вне системы»?

 

«Вне системы» про Станиславского. Долго я её писал, полгода точно. Документальные проекты писать-то быстро, но изучать долго. Эта часть, ресерч, она совершенно не прогнозируется. Я должен весь возможный материал собрать, прочитать его несколько раз, чтобы он удержался у меня в голове одновременно, как будто я его подвешиваю его у себя в голове в воздухе. И пока я всё это не сделаю, писать невозможно. Там было огромное количество материала, мне присылали тоннами переписки, письма, и все это надо было прочитать, вобрать в себя и удержать. А дальше надо было понять, что из этого нужно. Когда ты понимаешь целое, тогда уже твой ресерч закончен и можно писать.

 

И как вы работаете с этим материалом?

 

Я немного жульничаю. И то, что кажется мне… неочевидным… Ну мы же понимаем, что Станиславский – это двухметровый дядька, красавец, артист. И вдруг он с какой-то другой стороны. Вот пишет ему жена «мой Катюнечка», и о нем с такой нежностью, что-то особенное человеческое – я раз и отметил. Или артисты его довели, и он плакал, размазывал по лицу слёзы во дворике МХАТа. Я раз и отметил. То есть увидел странное, человеческое, вот это все отмечаю, отмечаю, потом собираю.

 

 

Сначала у меня маленький комментарий по поводу того, что ты сказал про Вырыпаева. За границей его любят ставить, но в итоге они же получают никакого не Вырыпаева, а усредненного драматурга. У нас-то это Вырыпаев-Вырыпаев, потому что его тексты выглядят как… специально коряво переведенные с английского. Как раньше перевод был в старом кино, когда они все странно говорят. Это интересный феномен.

 

- Нет, почему, они это называют тиви-эктинг (TV-acting): игра как в телевизионном сериале. Она у них тоже существует. И Вырыпаев переводится хорошо. Он в ритме. Хороший переводчик этот ритм ловит и переводит. Ритм – это барабаны. Это близкое что-то к структуре. Поймал ритм и перевел, воссоздал. Там речь не о переводе. А скорее о воссоздании ритма.

 

Стоит ли драматургии двигаться в сторону чистоты жанра? Пока есть ощущение, что литературные критики совершенно не заинтересованы в нас, и что мы воспринимаем сложившегося драматурга, как того, кто исключительно работает на новый спектакль.

 

Это классический вопрос, который содержит в себе ответ. Кто я такой, чтобы мне говорить, куда двигаться драматургии? Ничего не надо делать с этим намеренно. Это стихия. Театр меняется. Он показывает, какие тексты должны быть. Я автор, который, когда начинал писать, считал, что это надо исключительно читать глазами, и пришедший к какой-то другой точке… мне сейчас интереснее... ты ставишь пьесу или ставишь спектакль? Этот вопрос, который себе каждый драматург должен каждый раз задавать. Что вы хотите? Поставить пьесу или сделать спектакль? Мне сделать спектакль интереснее, конечно.

 

Насколько успешна стратегии самому ставить свои пьесы? Недавно разговаривала с драматургом, который говорит, что ему очень не нравится, как ставят его пьесы, и он решил сам этим заняться.

 

Это был Вырыпаев? (Смех в зале)

 

Нет, это был немецкий драматург, который приезжал к нам на мастер-класс. У меня было несколько читок, но ни одной постановки. И вот я думаю: поставлю сама!

 

Поставьте!

 

Но я думаю, насколько это… я не знаю положительных примеров.

 

Ну почему же, много положительных примеров. Это зависит от вашей степени экстравертности. Понимаете, режиссура – это такой геморрой! Собрать людей. Они всё время что-то спрашивают, никто ничего не понимает. Всё время надо всем всё объяснять. Многие ставили пьесы и свои, и чужие. И Угаров, и Вырыпаев, и Коляда, и Сигарев, и много драматургов находят в себе силы, эту экстравертность свою.

 

Герман Греков: Себя ставить сложнее.

 

Да, себя ставить сложнее. Это надо найти в себе режиссера, который говорит: так, это лишнее, это лишнее, это хрень. Это мы уберем, а это мы оставим. Это надо себя предать как драматурга, чтобы стать режиссером. Все-таки режиссура не про сидеть с листочками, а потом встать и тоже самое на ногах. Не про то, как написано. Понимаете? Не в этом режиссура. Режиссура все-таки – зазор между написанным текстом и осуществленной постановкой. В этом зазоре находятся зрители. Это какая-то очень важная составляющая театра. Поэтому, когда вы ставите собственную пьесу, вы должны от нее отказаться.

 

Миша, что такое вообще театр, что такое пьеса? Ну изначально. С него же начинается?

 

Я же говорю, я каждый раз говорю: не знаю. Мой подход не знать точно, что такое театр, что такое пьеса. Я каждый раз мучительно ищу этот ответ. И тут же это все рассыпается, когда возникает новая задача. Вы же делали это в практике постдраматурга. Ты заново должен находить язык, чтобы говорить то, что ты хочешь сказать. Каждый раз заново. Попытка незнания точных рецептов является победой.

Могу только сказать: театр должен быть разным. Разным – это, в том числе, уход от элитарности.

 

Где вы черпали вдохновение, когда у вас что-то не получалось? Сами себе что говорили про движение вперед?

 

Я забыл об этом рассказать. Есть важный момент для драматургов – для кого вы пишете? В основном, люди пишут для некоторых, ну для нескольких людей, которые являются их внутренними духовными референтами. Типа, им попадется моя пьеса, и что они скажут. А есть те, их мало, и это счастливые люди, которые пишут для многих, которым важно, чтобы всем понравилось. Таким людям – им просто показана дорога в массовую культуру. Потому что у них есть внутренний неутолимый двигатель, который заставляет их писать еще и еще, выживать в узких коридорах свободы, находить в себе силы. Выживать. Всем понравиться. Такие люди есть, даже здесь такие люди есть. Они как правильно многого добиваются. Вот те, кто пишут для некоторых – их референты и являются их источниками вдохновения. Плохо, когда такие «твои» люди умирают, тогда земля вылетает из-под ног. Хорошо находить для себя в творчестве людей, оценка, слова которых для тебя важны, но они не будут категоричными, они тебя поддержат. Это помогает.

 

Ты один из двух известных мне драматургов, у которых есть литературный агент. Это супер-редкость. Скажи, пожалуйста, на каком этапе у тебя появился агент? Советуешь ли ты драматургам обзавестись агентами? И чем он тебе помогает?

 

Мне очень повезло с моим агентом, я передаю ей привет! Это Женя Шерменева, которая сейчас в Латвии. Она за меня взялась в качестве разминки между своими проектами, а потом ей понравилось, и я у нее остался. Почему агентов нет у всех? Потому что на агентские драматурга невозможно прожить. Это сколько нужно зарабатывать драматургу, чтобы его агент тоже хорошо зарабатывал?

Когда Женя стала работать со мной, с меня сразу очень много снялось проблем, которые мне было тяжело решать: переговоры, договоры, графики, суммы, споры о деньгах. Я не хочу ничего об этом знать, я хочу только писать. И мне Женя говорит: так вот это не пиши сейчас, на паузу поставь, а вот это пиши – у тебя срок сдачи подходит. И я такой: «Ага, хорошо!» И я абсолютно счастлив, всем желаю того же самого. Стараюсь, чтобы мой агент тоже был доволен. Я готов делиться с ней своим заработком, потому что это правда огромный пласт работы, для меня тяжелой морально и психически.

 

Так на каком этапе его надо брать? Когда много зарабатываешь?

Да, наверное. Когда ты не справляешься с этой «дополнительной» работой, когда она отнимает у тебя много сил. Если не справляешься, значит, у тебя много работы. Агент, он в каком-то смысле больше, чем агент. Он твой тренер, коучер, он тебя направляет. Он говорит: старик, я прямо жду второй акт. А ты такой: ух, уже одному человеку понравилось – пишу!

 

Расшифровала Анастасия Ильина

Фото: Юрий Коротецкий и Наталия Времячкина