О читке пьесы Алексея Слаповского «Теория и практика хорового свиста»

 

Внеконкурсную программу под патронажем Алексея Киселёва в этом году открыла пьеса Алексея Слаповского «Теория и практика хорового свиста». Алексей Слаповский знаком с «Любимовкой» с самого её начала: его пьесы были в шорт-листах первых фестивалей. Сегодня он участник off-программы, что дает ему возможность понаблюдать за фестивалем и молодыми драматургами одновременно изнутри и со стороны.

 

 

«Теория и практика хорового свиста» — это вневременная и внеконтекстная пьеса о человека и коллективе. Действие разворачивается далеко от городов и сёл, на полярной станции, где слаженный и, казалось бы, «спетый» коллектив встряхнёт появление нового человека. Инъекция свежей энергии в закрытом обществе — всегда событие. Однако этот новичок не тот, кто после эффектного появления готов стать одним из них. Он предлагает всем жить по-другому, сызнова взглянуть друг на друга, на свой досуг и быт. Он знает о них всё, словно готовился к встрече с каждым из них и со всеми вместе. Он научит их не только свистеть хором, но и общаться одним только свистом, без слов. Так кто же он, этот господин Блистер? Самозванец или Спаситель?

 

Достоинство пьесы – в её универсальности в благородном смысле этого понятия: эти герои могут вынырнуть в любой эпохе и любом социальном и политическом режиме, раскрыв человека как он был, есть и будет. В этом её прелесть, но в этом же её печаль.

 

Автор настаивает, что это пьеса о том, что человека можно свести с ума чем угодно. Сколько безумия вы можете себе позволить — решайте сами. 

 

Обсуждение читки обернулось разговором об исторической психологии и психологии личности, их взаимосвязи и контекстуальности.

 

 

Евгений Казачков, драматург: «Я несколько раз вспомнил, особенно ближе к концу, «Как я перестал бояться и полюбил бомбу». Это ведь сатирическая антиутопия с элементами абсурда: люди в бункере, главный сходит с ума. Есть у меня с этим какая-то параллель. Но, мне кажется, есть и чисто театральная вещь, как у Вырыпаева в пьесе «Летние осы кусают нас даже в ноябре». Когда его спрашивали, что это за метафора, он сказал, — «никакая это не метафора, я ничего не имею в виду, просто мне нравится, когда в театре происходить ЭТО, то что создает определенное отношение зрителя с залом, объем».  Он сам созерцает этот формат со стороны».

Алексей Слаповский, автор: «Я специально не перечитывал пьесу, чтобы мне было тоже интересно. Читка была правильная, и люди «Любимовки» знают, что правильная читка — это эскиз без каких-то намеков на трактовку. Это оптимальный вариант, когда хорошо слышен текст, а я, по своей привычке, представляю, каким будет спектакль. Несмотря на блистательное представление текста, все равно нужно быть профессиональным человеком, чтобы заглянуть туда, где будет уже спектакль. Я согласен, что это очень театральная вещь, и я надеюсь, что многие тоже заглянули туда, за этот текст, и поняли, что где-то две трети добавится, когда появится все в полном варианте, — свист без ремарок, общение свистом. Только тогда будет понятно, почему это названо говением, и почему при чтении нет такого приятного смеха, к которому мы часто привыкаем на читках. Это первое, что я для себя увидел и почувствовал. Второе, — я вспомнил, почему я это писал, в какие моменты я это писал, и понял, что здесь, конечно, не политические аллюзии: здесь немножко пахло Брехтом, но все-таки не совсем Брехт, не столько остросоциальное. Здесь о податливости человеческой природы. Это о том, что нас свести с ума можно чем угодно».

Нина Беленицкая, драматург, арт-директор фестиваля: «Вот вопрос — почему не реалии, почему не Маргарита и Иван? Почему не город и деревня? Почему вот это пространство?»

Алексей Слаповский, автор: «Очень просто. Из-за какого-то количества написанных мною пьес. У меня их может 100, может 150, я не знаю. На самом деле, я всегда говорю — 30. Потому что как только я пишу тридцать первую, я предыдущую первую выкидываю, она мне перестаёт нравится. Так вот, у меня есть разные пьесы. Есть где Иван да Марья, а есть темы, для которых мне хочется взять в определенном смысле условные ситуации, без дядей Колей. Такую захотелось написать международную пьесу. Ведь то, о чем я хотел сказать, касается не дяди Пети и тети Маши, а чуть пошире».

Нина Беленицкая, драматург: «Просто я подумала, что если в пьесу добавить немного наш политический контекст, то сразу появится ответ на вопрос «что стоит за свистом?» Потому что, когда это такое тесное место, вдали от больших городов, замкнутый мир, но узнаваемый, то пьеса становится сразу же с понятной аллюзией. Острой даже».

Алексей Слаповский, автор: «Я понимаю. Но не хотел я остроты, не хотел. Есть у меня и с остротой, обоюдоострые, и во все стороны острые. Здесь я этого не хотел. Это про другое. Это про то, что есть у людей. Человеческая психология, те самые законы. Вы же знаете, что наши люди, попадая за рубеж, очень быстро адаптируются. Равно как и наоборот. Пожалуйста вам — Депардье православным нынче стал. Вот она психология. Круче всякого свиста. Депардье православный, мама дорогая».

 

 

Зритель: «А не хотелось добавить в пьесу героя, который переборет антигероя? Антизлодея».

Алексей Слаповский, автор: «Попытки были. Раз уж пошла речь об остроте некоторой… Сейчас я вам остро отвечу: вот один Лукашенко и десять миллионов. И где антизлодей? К сожалению, ситуации бывают такие, что и на десять миллионов не найдётся одного антизлодея. Пьеса об этом. Это печальная пьеса. Такое ощущение, что и просвета какого-то нет. Хотя театр найдёт, я уверен. Людей действительно можно объединить какой угодно чепухой, каким угодно идиотизмом. Но вот в чем парадокс. Дьявол там же, где и ангелы порхают. Блистер, главный герой, он же дьявол-искуситель, но они все зажили! Они же до этого делали замеры… А он, этот дьявол… Чем? Сумасшествием! Но оживил их. В этой структуре не может быть, к сожалению, антизлодея. Могут быть попытки антизлодейства. Попытки бунта. Такое ощущение, что им бунт нужен для укрепления души. Я, мол, могу. Вот этот порыв от любви до ненависти и обратно».

Михаил Дурненков, драматург: «Мне кажется, это понятная пьеса. У меня нет вопросов. Такая вот ситуация — «человек-вирус попадает в закрытую колонию бактерий и всех их заражает» — она очень понятная и рабочая. Она вполне объемная для того, чтобы в ней режиссер мог заниматься интерпретацией. Для всего, что он хочет сказать в конкретном случае: о насилии, о том, как одна личность меняет пассивных персонажей… По-разному можно это интерпретировать. В этом смысле театральная условность и места, и персонажей, и самого конфликта это позволяет, а сам свист может быть метафорой чего угодно. Понятно же, почему и Заполярье. Это драматургическая ситуация отрезанности от мира. Так и в космическом корабле они могли быть, на дне моря, в лесном хуторе. Где-то, куда заявляется неизвестный герой и меняет их мир».

Алексей Слаповский, автор: «Да, все верно. И про корабль, на котором они же могли оказаться. Но полярная станция она вполне реальна, а не абстрактна».

Анастасия Василевич, ридер фестиваля: «Для меня, по интонации, это звучало как Эдуардо Де Филиппо… Такое скомкивающееся пространство и вполне понятная интрига, которая красиво разрешается. У меня вопрос, касающийся темпоритма. Действие развивается очень постепенно, в режиме реального времени, а потом события так набирают обороты, что создаётся ощущение искусственного темпоритма. Для меня, человека, который уже давно существует в клиповом мышлении, это странно. Вы специально создавали именно такой темпоритм для этой пьесы?»

Алексей Слаповский, автор: «Есть такая поговорка «Русские долго запрягают да быстро едут». Она, на самом деле, касается не только русских. Это просто психология. Долго разогревается человек, а потом происходит такой щелчок… И понеслась. Это подтверждают истории многих стран. В том числе история Гитлера. Сначала он свистел-свистел, а потом все произошло в считаные недели. Партия, которая имела тринадцать процентов на выборах три года назад, теперь получила большинство. На мой взгляд такой темпоритм в пьесе всего лишь соответствует жизненной правде. Это психология и исторических событий, и отдельного человека. Так я хотел, и так я предполагал».

Екатерина Соловьёва, режиссер читки: «Красота этого текста в его универсальности, — поле для интерпретации огромное. Но так как задачей для нас стояло представить текст максимально чётко как он есть, все равно мы не можем для себя не задать вопрос «а что это история для нас?» Для меня лично это было о той самой искре. Они же все замороженные сидят на этой станции, не видят друг друга, не слышат, не чувствуют друг друга и себя не чувствуют. Вдруг появляется этот человек-смерч, который за всю пьесу не говорит ни одного лживого слова, который видит насквозь их всех. Тонкий психолог. Талантливый жулик. Или не жулик… Мне нравится эта свобода интерпретации. Мы делали историю о зарождении этой страсти, этого азарта, этого желания жить и знакомиться заново. Это приведет к пожару, который всё уничтожит или это приведёт к домашнему очагу. Кто знает? Пусть зритель это решает для себя сам».

 

Анастасия Ермолова

Фото: Юрий Коротецкий и Наталия Времячкина