Интервью с драматургом Лидией Головановой

 

Лидия Голованова, молодой драматург из Санкт-Петербурга, ученица Натальи Скороход, представила на фестивале пьесу «Дыры» – остроумную головоломку о том, как человек замечает, что находится во власти вселенной. Мы поговорили с Лидией о процессе создания пьесы, роли автора и работе с языком.

 

Это уже не первая твоя пьеса, но на «Любимовке» ты впервые. Расскажи о своем отношении с театром, как ты пришла к драматургии?

Вообще у меня первое образование экономическое, потом я училась в институте культуры на режиссуре праздников и все это было очень плохо, потому что я ненавижу праздники и вообще, праздник – это не мое. Супер не мое. Я, когда защищала диплом, написала там про Марину Абрамович, тогда еще в Москве в «Гараже», по-моему, открывалась выставка, когда Марина Абрамович привозила сюда балканское барокко, там с вот этими костями. И кости на границе задержали. Это было очень смешно, и я об этом написала в дипломе. Мне сказали, что Марина Абрамович и кости не должны быть на празднике, и я провалилась, естественно. Я переписала диплом, но ничего не изменилось, мое отношение к праздникам осталось таким же. Я хочу, чтобы были кости на праздниках, до сих пор я так хочу! А потом, поскольку «кулёк» – это не совсем про профессиональный театр, я думала, что делать дальше, и совершенно случайно, после того как два месяца пролежала с травмой ноги, спонтанно пошла в РГИСИ, не зная, кто такая Наталья Степановна Скороход, не зная, что такое драматургия. Написала для поступления какие-то зарисовки и случайно поступила. Причем, была на грани непоступления, но, по счастливой случайности, у кого-то были неправильно оформлены документы. И вот, два года проучившись, я как-то подросла. По крайней мере, Наталья Степановна не считает, что меня чему-то научила, а я считаю, что она, наверное, позволила мне думать гораздо более свободно вообще, в театральном смысле.

 

Какие сложились впечатления от читки?

Сегодня утром мы только приехали из Питера, и получилось так, что мы подустали и я была немножко не в адеквате. Я вообще не нервничала, но была как-то не восприимчива ко многому. Некоторые вещи на месте режиссера я бы делала по-другому. Вообще, этот текст, по крайней мере его первая масочная часть, мне кажется, должна подаваться более линчевской, не в совсем ярморочном ключе. А во-вторых, поскольку там три слоя, а может быть даже и четыре, то первый слой, если может и можно оставлять таким вот масочным, то во втором все равно должен быть характер. То есть, на мой вкус, и соответствуя структуре, четные и нечетные части должны различаться.

 

То есть определяли структуру именно буквы и цифры в названии частей? По мере переключения с одной части на другую, герои тоже меняются?

Я не хочу конкретизировать разные ли это люди, они могут быть не разные. Это уже мнение режиссера. Главное, что в целом в частях 1, 2, 3 и A, B, C герои отличаются друг от друга. Буквы и цифры разграничивают разные характеры, это люди, живущие как будто бы в разных областях этой земли. В этом мире они как минимум в разных социальных слоях находятся.

 

Пьеса нарушает многие привычные законы и вообще выглядит и звучит как разрыв шаблона, хотя ты и прибегаешь к знакомым приемам. Ты намеренно хотела отойти от классической формы?

Нет, не было такой цели. Важно, что это пьеса-эскиз, это набросок, такая недо-пьеса, это крупные штрихи. На данном этапе, мне кажется, что я ее не хочу доделывать. Это тот момент, когда я считаю, что я не хочу делать из недо-пьесы пьесу. Мне нравится, что она вариативная.

 

Ты изначально предлагаешь зрителю интеллектуальную игру, и при этом в ней чувствуется ирония и легкость.

Я в принципе любитель абсурдизма в любых его проявлениях. Может, это уже авторский стиль, не знаю, должен он как-то проявляться… Мне кажется, у меня все тексты можно прочесть и, так или иначе, понять, что это я написала. Немножко жесткости, немножко такой нелюбви к этому миру, с одной стороны, а с другой стороны любви огромной. Однокурсники думают, что я типа топлю за Россию. В том смысле, что я чувствую эту страну.

 

На самом деле, живость речи очень цепляет ухо. Ты сама в пьесе называешь этот жанр псевдодоком. Объясни, какую ты проделываешь работу с языком? Все эти эпизоды про собаку, учительницу, картошку, они тоже выдуманы или где-то подслушаны?

Это мое любимое занятие, наверное – слушать. Речь меня гораздо больше интересует, чем сюжетность. Я могу не обязательно подслушивать что-то и записывать. Мне просто интересно схватывать, а потом формулировать что-то из этого. То есть это не четкие персонажи, они скорее все-таки сколлаборированные. Потому что я люблю слушать, они как будто у меня оседают на подкорке, и потом я их вписываю. Получается, что чувствование речи, отношение к речи и языку – исходный материал.

 

В пьесе заметны две линии: отношения человека со вселенной и игра с театральностью, отстранение автора. Где эти прямые пересекаются?

У меня есть мысли на этот счет, но я боюсь спугнуть будущих постановщиков, потому что некоторым интересно думать о том, что это пьеса в пьесе. На мой вкус, это одна из граней, но ни в коем случае не текст о театре. Он об авторе в широком смысле. Я уже говорила, что, произнося слово «автор», я не имела ввиду автора-драматурга или автора-режиссера. Автор в широком смысле – это любой человек и не человек. Это «create», создание чего-то. Здесь надо сказать, что «автор» – это всегда все равно немножко насилие. Ты очень часто не можешь чего-либо изменить, как будто всегда есть какой-то автор. Это как раз мысль, которая не относится к литературе. Исходная точка, это может и литература, типа как Пиранделло «Шесть персонажей в поисках автора», где упор идет чисто на театральный антураж, но у меня это только одна из граней. Просто я захотела поиграть. Я писала достаточно фривольно, в основном в отрыве от какого-то своего божественного плана создания великого текста, я просто накидывала-накидывала-накидывала и в конце концов что-то получилось из этого. Но потом я перечитываю и понимаю, что здесь рождается вот это, а здесь – вот это, тем она меня и подкупает. Мне кажется, ее просто надо прочитать восемь раз для того, чтобы все пласт ы поднять.

 

В ироническом контексте у тебя упоминается «новая искренность». Ты можешь для себя сформулировать что это такое?

Все эти разговоры про метамодернизм уже немножко осточертели. Вот и всё. Сейчас любое необъяснимое, происходящее на просторах театра, мне кажется, могут называть метамодернизмом или метамодерном и закрыться этим. То есть некая «новая искренность» как одно из определений и проявлений метамодерна.

 

Зал реагировал очень живо во время читки. Что ты вынесла для себя из обсуждения и реакции зрителя на пьесу?

Мне кажется, что в некоторых местах я закладывала смыслы гораздо смешнее, чем это отыгралось и слышалось. Зритель реагировал почему-то не на те места, которые я ожидала, а на такую простоту. Он как будто лучше реагирует на узнаваемые речевые конструкции, то есть все рыночные штучки заходят, потому что рынок – это смешно.

 

Если представить спектакль по этой пьесе, то он будет очень текстоориентированный. У тебя есть свои представления о том, как она могла бы быть решена на сцене?

Когда я писала, я думала об этом. Я почти всегда думаю, как это будет выглядеть, я не пишу тексты в отрыве от театральности. Даже если они выглядят совершенно нетеатральными, когда я пишу, я примерно представляю, что должно происходить. Я уже плохо помню, что я хотела сделать тогда, но я представляла это в каких-то скорее перформативных актах. Мы говорим, что спектакль текстоцентричный, поэтому я бы хотела, в первую очередь, подключить тело. Это как раз интересно с точки зрения режиссуры, здесь бы хотелось найти «трактователя», который подключил бы не только язык, а вообще все человеческие средства выразительности.

 

Лара Бессмертная

Фото: Юрий Коротецкий и Наталия Времячкина