Интервью с режиссером Полиной Золотовицкой

 

Последнее утро «Любимовки-2019» начиналось с пьесы Даниила Гурского «activity: страх и трепет vol.1». Это была игра, в которую никто не сыграл, но все оценили. Режиссер Полина Золотовицкая представила один из самых нелинейных текстов фестиваля и рассказала нам, какой бы получился спектакль, если бы зритель стал реальным участником «activity», как задумал драматург. Также мы поговорили о современном театре и новых возможностях работы в паре драматургу и режиссеру.

 

 

В этом году на «Любимовке» было представлено несколько текстов, в которых предполагается вариативность, игра, действие зрителя, а не только артиста. Пьеса Даниила Гурского тоже такая. Есть ощущение, что эта драматургическая манера становится трендом?

 

Безусловно. Потому что мы живем в эпоху постдраматического театра, который отказывается от нарратива, ищет новый способ построения сюжета. И пьеса Даниила – очень крутой пример, когда это хорошо сделано. Потому что в ней действительно возможно переставлять местами сцены и рассказывать сюжет нелинейно. Есть старт и финиш, есть точное начало и точный конец, но внутри это может выглядеть как угодно, и все равно будет считываться — это здорово. Мне кажется, это важный способ новых ненарративных текстов, но дело в том, что читки на Любимовке все равно таковы, что сидит зритель, сидят артисты, и они представляют сюжет пьесы. Я считаю, если воплощать пьесу Даниила на сцене, нужно не сюжетно эту драматургию представлять.

 

Вы говорили, что это может быть иммерсивный спектакль.

 

Я думала над тем, как воплотить эту игру и поняла, что, если мы будем действительно кидать кубик или вынимать карточки в хаотичном порядке, это не сработает, потому что драматург подразумевал, что зритель – участник, от его действий зависит, какой сейчас будет рассказ.

Мне кажется, что самым точным воплощением этой воли случая, созданной руками зрителя, был бы иммерсивный спектакль, в котором бы зритель ходил в пространстве: это может быть дом или квартира персонажей. Или карта, где есть гора Мориа, куда Авраам пошел, чтобы принести в жертву своего сына. Тут можно много фантазировать о том, что за пространство это могло бы быть, но мне кажется, самым точным — если бы зритель перемещался, у него складывался бы паззл, была бы своя воля, куда пойти, это был бы его путь. Потому что драматург делает акцент на путь.

 

Желание отказаться от нарратива в том числе повлекло за собой волну заинтересованности людей в перформансе или в театре, где нет слов, а больше, танца, движения или инсталляций. Это явление вытесняет драматургический текст из театра или наоборот помогает ему искать новые форматы?

 

Безусловно, постдраматический театр повлек за собой много новых форматов, инсталляций, перформансов и так далее. И это должно как-то влиять на драматургов, потому что таким произведениям тоже нужен текст. Текст бывает разный: произнесенный, написанный, он может быть словесный, а может даже не очень словесный. Мне кажется, что роль драматурга тут не уменьшается, просто она немножко видоизменяется и толкает драматурга к тому, чтобы искать новые способы выразительности, и это очень интересный процесс. Драматург теперь не обязательно должен писать: «Герой 1 сказал это, а второй сказал это». Он может написать что-то по типу либретто или концептуальное сочинение, которое не подразумевает диалогов, всего того, что мы привыкли видеть в классическом, нарративном тексте.

 

Какая роль у драматурга в современном театре? Есть же еще и тенденция к тому, что режиссер может самостоятельно все сделать и обойтись без автора.

 

Да, режиссер может сам быть драматургом своего произведения. Но мне, например, кажется, что драматург в современном театре может сделать многое. Он может обновить взгляд.

Мне очень симпатично, что происходит в немецком театре, когда драматург переписывает пьесу, чтобы она звучала актуально. Это то, что режиссер не всегда может сделать, потому что нужна работа со словами, которые произносит герой. Например, Саймон Стоун приезжал с «Тремя сестрами», которые были переделаны – и это фантастический пример. Когда ты понимаешь, что слова заезженные, они уже не будут звучать так, как раньше, а смысл и суть хочется оставить. Тут и нужен драматург, который сможет переписать текст. И, конечно, драматурги важны, потому что они предлагают новые истории и новый текст. В современном театре драматург — и автор, и переосмыслитель. Он помогает переосмыслять то, что уже есть.

 

Можете сформулировать проблему, которая стоит перед режиссёром, и в чем ему может помочь драматург?

 

Работа режиссера с драматургом на примере немецкой модели, когда режиссер приходит к драматургу с идеей, с концепцией, и драматург не просто пишет свою пьесу – это другой формат, а работает с идеей и темой, которую ему задает режиссер. Он берет документальные материалы или уже существующие пьесы, переписывает их – этот формат кажется мне очень интересным и плодотворным.

 

Какой запрос у вас, как у режиссёра, к драматургам, каких пьес вам бы хотелось?

 

Хочется больше вертикали в пьесах, меньше бытовизма, меньше непонятных копаний. Классно, когда звучит какая-то человеческая тема, и она не на уровне местечкового конфликта, а в ней есть масштаб. Но этого много, даже в этом году на «Любимовке» было достаточно таких пьес, в которых чувствовалось высказывание про людей и человечество в целом.

 

Как вы думаете, что сейчас для современного зрителя важно получать от театра и от драматурга?

 

Зрителю важна новая история. Мир меняется стремительно, а театр – он всегда про сейчас. Современный зритель хочет прийти в театр за опытом: не просто посмотреть историю, а новый опыт пережить.

 

Есть то, что вас раздражает в пьесах, от чего стоит избавляться авторам? Какие приемы уже устарели?

 

Когда пьеса хорошая, в ней все уместно, и все приемы тоже, ничего не раздражает. Если что-то раздражает, значит пьеса неудачная. Мне не интересны бытовые, психологические пьесы, с "типичными" героями, где нет абсурда, парадокса, разброса во времени и пространстве. Такое мне кажется устаревшим. Но и здесь всё зависит от того, как это написано. Я думаю, даже такие вещи можно описать так, что в них все будет звучать по-новому. Ещё я немного устала от приёма переделанной прозы, где идёт рассказ от первого лица. Это очень сильный и хороший приём, но я лично с ним уже переработала.

 

Настя Петренко

Фото: Юрий Коротецкий и Наталия Времячкина