Интервью с драматургом Натальей Зайцевой

 

После читки пьесы Натальи Зацевой «Pilze/По грибы» зрители говорили, что рады такому материалу в шорт-листе. «Три года назад бы сказали: «Это не пьеса», — прозвучали слова Михаила Дурненкова во время обсуждения. Произведение напоминает мозаику из сложных философских размышлений об устройстве реальности человека, собранных из теории квантовой физики, микологии, низменных потребностей, человеческих страхов и катастроф, которые переживала Земля. История при этом начинается просто: трое друзей идут в лес за грибами и, заблудившись, попадают в альтернативную реальность; которую, возможно, создали грибы. О грибах в России в последний раз так громко думал только Сергей Курехин. И возвращение к такой теме случается не просто так. Грибы не отпускают.

 

Пьеса обладает эффектом погружения в тот мир, который попыталась создать Зайцева, она насыщенна интеллектуально, она музыкальна, абсурдна и честна. Поэтому с автором мы поговорили о том, как такое вообще можно написать, что не так с этим миром и «как хорошо на «Любимовке».

 

 

Ты говорила, что представляешь, как на сцене могут выглядеть образы из пьесы, как можно делить пространство сцены, что она вообще может быть сыграна не на театральной сцене. Расскажи, какой ты видишь постановку?

 

Я думала не о том, чтобы делить пространство, я думала об образах. Вот есть дом, что можно сделать с домом – в него можно войти. Там есть пороги. В доме происходит не все, то есть первая часть происходит до дома, вторая в доме. Когда я думала о постановке, я скорее думала о сценическом пространстве. Также, когда я выбирала героев, представляла, что они могут быть кем угодно – женщины в возрасте, пожилые актеры, подростки. Это должны были быть какие-то люди, и чтобы возникало мерцание между тем, кто играет и что играется. Чтобы в сценическом выражении этой пьесы тоже считывалась, как и в ее структуре, эта мысль о взаимозаменяемости всего, бесконечных матрицах, которые плодятся.

 

Что с тобой происходило, когда наступило озарение написать про такой сложный механизм мироустройства и параллели реальностей? Ты рассказывала на обсуждении, что просто начинала с истории, как ребята пошли в лес.

 

Я начинала с этого: «Вот, они зашли, что им там делать?» Ну что в лесу может случиться? Они заблудились. Я была в кризисе, и Леша (Алексей Кузмин-Тарасов, режиссер) мне сказал: «Пусть вокруг происходит полный п*здец, и они в лесу и не знают, что там происходит». Тогда я подумала — может быть, ядерные взрывы, потом я отошла от этой идеи конца человечества.

 

Но она все равно присутствует.

 

Присутствуют и ядерные взрывы, и облучение, но скорее, как какие-то фантастические страхи людей. Там тоже непонятно, что правда, а что неправда. Они об этом просто говорят, и скорее вот эти ремарки, которые сегодня Дурненков читал, они в первой части относятся к тому, как играть, а не к тому, что на самом деле происходит. В конце это переворачивается, и Торреянская кислота уже не ремарка, а героиня, все варианты конца света отпадают, и в итоге просвечивается вот этот сюжет про грибы и конец «проекта человечества». Это у меня возникло довольно на раннем этапе, я поняла, что будет так. Второй акт, который самый объясняющий, он очень быстро был написан.

 

Ты знала все про грибы заранее или в процессе написания изучала?

 

Я это стала придумывать, придумала все. Но я и раньше читала про грибы, и как бы догадывалась, что они такие. Они такими и оказались. Иногда просто искала какую-то информацию, проверяла. Действительно грибы способствовали этому переключению в голове человека, тумблеры на познание времени. Такие факты, что гриб попал в мозг муравья и муравей покончил с собой – это тоже правда, и они мне когда-то встречались в фейсбуке. Как я только стала писать про лес и грибы, отовсюду у меня полезли эти грибы, я все время видела, что где-то кто-то про них говорит, пишет. Все факты абсолютно верные: и про гифы, и то, что грибница похожа на интернет, и мышление человека.

Мне понравилось, что я писала, именно отталкиваясь от того, какие образы будет режиссеру удобно развить сценически. Сетка — хороший для художника момент, чтобы оттолкнуться в сценографии, например.

 

Ты пишешь под режиссера, специально оставляешь пространство для свободы? Или наоборот хочешь, чтобы он воплотил именно так, как ты видишь?

 

Я знаю, что я очень авторитарна в этом плане, поэтому механически пытаюсь себя обмануть и писать для режиссера. Вот это отталкивание от образов, оно как раз идет в пользу постановочной команды, помогает им развить что-то свое и добавить. Мне кажется, что на самом деле структура открытая за счет этих образов.

 

Тут скорее интересно то, где заканчивается творчество одного и начинается творчество другого?

 

Я действительно писала эту пьесу, зная, что режиссер ее порежет, и пускай. Вот этот текст не жалко, пусть режет. Предыдущие жалко было. Режьте, на*рать. Почему стихи любят драматурги? Потому что там уже не вмешаешься. У меня в стихах третий акт, который на самом деле самый важный, самый личный, самый честный. Я сказала, что начинала в кризисе, потому что я не знала, о чем писать. Но к третьему акту поняла. Я поняла, как мне вплести то, что меня по-настоящему волнует: вот в эти темы с концом света, с перенаселением, с метафорой человечества как плесени. Метафора мне очень нравится, и я ее очень боюсь, я боюсь ее произносить. Я не могу говорит вслух: «Знаете, мне кажется, человечество – это плесень на теле планеты», но я так думаю на самом деле.

 

Какая идея для тебя самая важная в этой пьесе?

 

Для меня важны две вещи: конечность нашего существования, и то, что мы, возможно, на самом деле доживаем последнее столетие как вид. При этом наша индивидуальная конечность – каждого.

Про смерть и про мечту, — чтобы те, кто умерли, на самом деле не умерли, — это, мне кажется, и понятно, и довольно интимная часть для меня.

 

Почему ты считаешь, что мы доживаем последнее столетие? У тебя ярко прослеживается и тема экологической катастрофы.

 

На эту тему можно долго рассуждать. Можно прочитать про антропоцен, про глобальное потепление, можно почитать Бруно Латура «Где приземлиться».

 

Думаешь ли ты, что мы способны изменить что-то сейчас или исправить?

 

Мне очень любопытны сейчас эти оптимистические сценарии развития человечества. Есть несколько сценариев, включая технооптимизм, левую теорию. Возможно, что спасемся, но скорее всего нет.

 

Концепция «Ленин – гриб» была сформулирована Курехиным и Шолоховым в последний год существования Советского союза, когда переосмыслялись старые догмы. Ты возвращаешься к образу гриба снова. Тогда все менялось, но люди не понимали, что будет дальше. Сейчас понятно, что будет дальше?

 

Тогда, действительно, был рубежный момент не только для России, но и для всего мира. Но сейчас, возможно, в плане осмысления год является рубежным. Боюсь только, что сейчас в России не очень много людей, в отличие от 90-х, осознающих эту рубежность. Мне кажется, на нашем политическом горизонте до сих пор находятся проблемы, которые по сути локальные, а не глобальные, типа несменяемость политической власти, не до конца осмысленные советские репрессии. Это все важно, но то, что сейчас происходит в мире идей на планете – это штуки, связанные с ожиданием конца, с глобальным потеплением, с перенаселением, с ростом миграции, с перепотреблением, с огромным пятном мусора в океане; я не знаю, кому в России это по-настоящему любопытны. Но судя по обсуждению, здесь и сейчас никто об этом не вспомнил и не сказал, хотя, мне кажется, в моем тексте это довольно явно. Значит, наверное, это не совсем актуально.

 

Ты писала в «Фейсбуке», что 10 лет мечтала попасть на «Любимовку». Почему для тебя важно здесь оказаться?

 

Потому что здесь просто какой-то рай: все читают тексты, и разбирают их, и хвалят, и умно хвалят, и говорят правильные вещи автору. Это очень классно. Я обожаю тексты, я пишу тексты всю жизнь и всю жизнь хочу услышать какой-то фидбэк на них, который будет одновременно умным и добрым, и когда здесь случается вот этот клик, когда пьеса нравится, то зрители обычно высказываются очень по делу, тонко и достаточно гениально.

 

Знаешь, что в этом году много женских текстов, больше чем мужских? Ты же на стороне феминисток? Что думаешь о женской драматургии, отличает ли её что-то от мужской?

 

Congratulations. Ну, женщины в целом умнее, и тексты их в целом тоже умнее. Так получается. Не потому, что они умнее как вид, – просто когда они берутся что-то делать, высказываться, они это делают сквозь преграды, переступая сквозь большее число фильтров. Мужчине легче написать и подумать: «Да, это всё, я писатель». А у женщины обычно это медленнее происходит, она тратит время на сомнения, на образование, на дошлифовку. И обычно, когда уже что-то присылается в форму вроде анкеты «Любимовки», то этот текст – настоящее высказывание. Особенно если это первая пьеса, то она как выстрел.

 

Настя Петренко

Фото: Юрий Коротецкий и Наталия Времячкина