Обсуждение читки пьесы «Алдар» Олжаса Жанайдарова

 

Михаил Дурненков, драматург:

– Вот такая пьеса пришла к нам на «Любимовку» и в тот же момент я подумал: «Черт-побери, конечно же эта пьеса не должна быть в конкурсе». Потому что Олжас – автор далеко не дебютант и место его не на фестивале молодой драматургии, а в офф-программе в лучшем случае, а то, может быть, и в собственном конкурсе имени Олжаса.
Давайте теперь про текст поговорим и, мне кажется, можно начать с пояснения того, что это за жанр.

 

 

Мария Огнева, драматург:

– Я слушала текс, в котором скорее говорят не люди, а идеи. Я сначала подумала, что, наверное, это геройская драма. Скорее не трагедия, а именно драма. А потом поняла, что это супер-геройская трагедия, а именно: у нас есть супер-герой, которого даже зовут по-марвеловски – как Питер Паркер, как Брюс Бренер. И зовут его так совершенно сознательно.

– Защитник слабых.

Да, защитник слабых, - мигрантов. Но это комикс по-русски.

По-казахски, можно сказать.

Ну, нет, он же с российской системой встречается. Этот супер-герой оказывается абсолютно беспомощным, очутившись сам в беде. И для меня это комикс по-русски. Комикс, где герой не может быть победителем, просто потому что есть полиция.

Интересно, что когда я читал, я читал как бы по-настоящему, по-психологически. А сейчас послушал, ребята так правильно начали в каких-то местах подвывать, я понял, что это явно жанровая структура. А почему она жанровая? Почему здесь этот сдвиг в сторону от реализма?

Евгений Казачков, драматург:

Мне кажется, что это прямо героический жанр. Как определяется герой в определении героев?

Михаил Дурненков:

Он «never give up».

Да, герой, это тот, у кого есть сила сопротивляться. «Power to resist». Начиная с древнегреческой теории: пока ты сопротивляешься, даже если это безнадежно, - ты герой, ты нам интересен, ты нам симпатичен, ты для нас пример. Это очень здорово, что Олжас находит конкретную реалистичную современную среду, в которой куется герой. И то, что он силы для этого сопротивления несправедливости, злу должен откуда-то черпать. И он их черпает из религии, от отца, из любви, из выпадения в такую метафорическую реальность.

Из школьных травм.

Да, там есть психологическая подоплека, и философская, и этическая, и религиозная. И мне очень нравится эта пьеса именно потому, что она берет и говорит: «Вот герой. Как он проявит себя? – вот так. Как он будет жить сегодня? – вот так. В какой среде он будет? – вот в такой. Будет ли это легко? – нет. Будет ли это ужасно? – да. Но стоит ли это делать? – да». И поэтому она жанровая в самом лучшем смысле, она переизобретает это заново, используя кирпичики узнаваемые, честные, реалистичные. Олжас уже имеет опыт, и смелость, и навык брать их и конструировать то ужасы, то трагедии, то героическую драму, которая, мне кажется, жанрово хороша еще потому, что она может быть театральным произведением, но она может быть и фильмом. И это фильм – такой ответ фильму «Брат». То есть он настолько откровенный, жесткий, какой-то неприятный, неоднозначный и наглый, что это могло бы быть не только театральным, но и кино-блокбастером.

Нина Бельницкая, драматург:

Меня жанр здесь меньше всего интересует, потому что я вижу много элементов, разного понамешано, и это безумно интересно. Это и житие святого, и где-то, действительно, эпос. Это микс. А самый интересный современный жанр – тот жанр, который нельзя определить. Но здесь меня больше всего цепануло содержание, где ты видишь, как клепается история, как подменяется реальность на наших глазах. Мне кажется, это то самое чудовищное, что происходит в нашем контексте прямо сейчас, происходит каждый день. Мы все это видим и слышим в новостях, про людей, которых мы знаем. Но здесь автор показывает, просто препарирует, как это происходит. Мы только что видели, как это было, мы уверены, что правда относится к этому герою. И тут же все подменяется. Вот так это происходит. Механизм дико старый, знакомый, проверенный, – это все тот же механизм насилия и боли. Но почему-то, черт возьми, это то, как это происходит постоянно. Это какая-то дурная бесконечность, в которой мы находимся и находимся

Евгений Казачков:

Что же тогда новое мы… Почему мы эту пьесу рассматриваем в молодой драматургии?

– Поэтому что она дико круто написана, потому что в ней встречается восток и запад, в ней звучат аллюзии на русскую литературу, прекрасно и очень тонко, очень ненавязчиво разбросанные по тексту. Вот этот Порфирий Порфириевич.

Нина, а герой тебя не удивляет?

– Не кажется ли он мне знакомым?

– Нет, наоборот, не кажется ли он тебе незнакомым.

– Да. Единственное, что мне показалось знакомым – это предугадать его трагический поворот. То, что он из спасителя в какой-то момент превратится в жертву. Мне кажется, в этом есть что-то… Неотвратимость этого ужаса, она в чем-то прекрасна, потому что хочется посмотреть, как этот сильный человек... сможет ли переломить систему, ты ждёшь этого столкновения и надеешься: а вдруг ему это удастся. И когда — нет, на каком-то этапе нет, то рождается невероятная эмпатия к персонажу, которую я давно не испытывала в театре до такой степени. Кстати, прекрасный ход сажать зрителей на пол в бесконечно болевую физически позу, поэтому что когда ты смотришь этот текст из этого положения, очень на физику ложится.

Михаил Дурненков:

– Спасибо, да, есть такое. Но мне почему-то кажется, что этот герой нигде не был жертвой. Он везде был героем. В каждой ситуации, даже в ситуации предательства близкого человека, он всё равно остаётся этим неломающимся. Мне фильм «Джанго» вспомнился, Тарантино, и даже вот это: “Алдар — это я! Ту-дуу!”Мы вчера успели с Виктором рыжаковым поговорить про текст “Мне тяжело говорить”, который буквально передает боль, непереносимость. А здесь есть лихая история: это же увлекательно смотреть, как он: щелк, шелк, щелк, щелк — спасает этих, спасает других, при чём они просто сидят друг напротив друга, ничего не происходит, только телефон черный в белом чехле в правой руке.

 

 

Екатерина Алексеенко, директор центра им. Мейерхольда:

– Мне кажется, вопрос о жанре он вообще сейчас не важен, я не знаю, почему он был первый после этой читки. Я хочу сказать от зрителя. Для меня очень важными показались здесь тема, сюжет. И особенно, когда ты видишь, как на твоих глазах происходит дело о терроризме. Не знаю… так совпало: думаешь о Сычеве, которого сегодня выпустили. И вся эта ситуация абсурда, она трогает. То есть это не сентиментальная, это не эмоциональная пьеса, но она так трогает глубоко, что в какие-то моменты у меня пошли слезы: когда главный герой вспоминает своего отца, здесь есть философия, — чем отличается запад и восток; и когда он говорит: “Мне отец сказал защищать слабых”, — это сильная фраза.

Михаил Дурненков:

– Это прямо цитата из эпоса.

Екатерина Алексеенко:

– Ну, и второе — что вы вставили про историю Анны, когда она рассказывает про своего мужа бывшего. Удивительно, что это вещи, которые документальные, которые описывают то, что сейчас происходит, и в то же время очень трогают. Так что спасибо, была очень сильно впечатлена.

Ольга Рафаева, организатор фестиваля:

Ты спросил, почему тема трогает и почему она появилась в шорт-листе. Для меня это сочетание актуальности и мифологического героя. Я сейчас объясню. Актуальность — это просто попадание помимо Сенцова и прочих… На Эллу Панфилову напали дома с электрошокером и первая мысль у меня — прекрасный акционизм. Акция накануне выборов. Я такая прям восхитились и представила, как снизу кто-то кого-то пытается бить электрошокером и задумалась, как это, простите, красиво. А потом оказывается, что это… И там было интересно, что поселок очень охраняемый, ЧОПовцы очень хороши в своем деле, но никто не заметил человека, который пробрался с электрошокером. Полиция находит в лесу казаха, вот такое вот попадание, который не ел столько-то дней, и он обворовывал этот посёлок. И, когда ты об этом задумываешься, то ты понимаешь, что человек, который прокрадывался в дома богатых, он был настолько незаметен, и это очень хорошо ложится на вот эту действительность. Что показано, в том числе, в пьесе. Для меня все герои были узнаваемы: мы видим их на улице, сталкивается везде. Такого героя в среде российских мигрантов либо нет, либо я о нем не знаю. И такое ощущение, будто… ну, это такой штамп, посыл в космос, желание, чтобы он появился и вот это, наверное, очень часто привлекает. Когда люди мечтают о каком-то герое, который действительно нужен в данный момент, все это становится привлекательным.

Мария, зритель:

— В этой пьесе ещё одна важная вещь, которая очень много говорит о сегодняшнем дне. Это — то, как автор блистательно вскрывает манипуляции общественным сознанием через этот информационный поток, который на нас льётся. Про то, как меняется эта свобода-безопасность, свобода-безопасность, безопасность, безопасность, безопасность по мере того, как вводятся те или иные интонационные вбросы, новости. Я не помню текста, который бы работал с этим, а это очень важно. В пьесе это наглядно сделано.

Азиз, зритель:

С позволения Олжаса, я бы хотел взять на себя ответственность ответить на вопрос, который здесь не прозвучал. Мне кажется, что здесь, сейчас в зале, наверняка, присутствуют люди, которые не знают об истоках этого персонажа. Я понимаю, что это немножко не о пьесе, тем не менее. Алдар Хосе – это архетипический персонаж казахского фольклора, и его литературный брат-близнец — Ходжа Насреддин, узбекский персонаж, наверняка, знакомый здесь всем людям. Но мало кто знает, кто такой Алдар Хосе. Это тоже весёлый хитрец, который, обманывая богатых. Последние четыре года я живу в Казахстане и знаю, что там сейчас в воздухе носится идея снять фильм о современном Алдаре Хосе. Алдар Хосе переводится с казахского “беспородный обманщик”. Снять фильм про мошенника: веселого, обаятельно, хитрого, который в современных условиях делает всё то же самое, что делал в древние времена. Но я от себя хочу выразить восхищение Олжасу, потому что я не мог даже представить, что классический, комический, мифологический персонаж фольклорный в современном слове может быть настоящим трагическим персонажем.

Талгат Баталов, режиссер:

— Важно сказать, что в реальности существует такой человек – Базром Хамроев, адвокат, который реально ночами выезжает в спецприемники, приковывает себя к заборам полиции, где сидят мигранты, и он давно этим очень занимается, и у него было много всяких сложностей с властями. Он точно такая же невидимая фигура, но такие люди существуют, и он очень крутой чувак, и даже когда-то в спектакле «Узбек» был его монолог.

Олжас Жанайдаров, автор:

— Пару слов добавлю по поводу комментариев к материалам. Действительно, я общался с тремя юристами, которые занимаются защитой прав мигрантов. Это Бахром Хамроев, это Карим Дж. и Валентина Чупик. Всё те ситуации, кейсы с мигрантами, которые звучат в пьесе, — это реальные случаи. Там, фактически, ничего не выдумано. Это, помимо прочего, ещё и памятка, как себя вести в случае…

 

 

Зритель:

— Я хотела сказать спасибо Азизу за этот комментарий, потому что я только сейчас вспомнила, что, конечно, в детстве читала книжку, в которой не Аллар Хосе, а Алдар Куса был герой. Наверное, по-разному можно транскрибировать. Оказывается, вот почему броды нет у этого героя. Я совершенно сражена, потрясена этой пьесой. У меня ощущение, что ради нее была эта «Любимовка». Может быть, было что-то, чего я не видела, потрясающее, но эта пьеса просто поразительна – чудо, и я бы хотела, чтобы она шла. Чтобы приз «Варочного Цеха» достался ей, и ещё какие-то театры взяли. Спасибо большое. Это — мастерство слов.

Виктор Рыжаков, режиссер:

Я хочу про понятие героя. Все: герой, герой. Какое мы используем понятие? Есть древнегреческий герой, есть герой положительный, который был навязан соцреализмом, есть герой — он совершил какой-то подвиг. Какое слово мы применяем? Потому что когда параллели звучат… Тарантино — мне кажется, не очень корректно. Он уничтожает человека, издевается над ним, говорит как о слабом. Его герои — как Робин Гуды и прочие, которые могут уничтожать сильных, чтобы давать бедным, но уничтожать. У Тарантино тоже его герои все сильные, и Бесславные Ублюдки, и так далее, которые уничтожают — там нет героя в том понимании древнегреческом. Что такое древнегреческая трагедия: когда герой не может нарушить божественных законов. А человеческие законы его вынуждают нарушить. Всё равно, где он сломается. И высокая древнегреческая трагедия — в том, что он не выполняет человеческого закона и становится жертвой. В этом трагедия, потому что у него нет выбора для этого героя. Мне кажется, эта пьеса, этот текст отличается тем, что есть нормальный человек. Мы забыли, что есть нормально. Либо я должен стать героем, кого-то спасти, либо быть униженным. А он вдруг впервые говорит о том, что человеком быть нормально. Гуманизм — это проявление человеческого. Он остаётся, у него это не могут выбить. И мы понимаем, как у эпического героя, у него для этого есть все корни. Поэтому мы понимаем, что он нормальный человек. А у нас нормы нет. Мы живём в ненормальном мире, изуродованном. И нас восхищает Тарантино. Но Тарантино отчаянно смеётся и над собой, и над тем, что чтобы победить, нужно уничтожить. Там нет выхода. Какое-то противопоставление другого выхода.

Кто-то уже произносил такие фразы, когда мы первый раз прочитали эту пьесу, до «Любимовки»: кто только её поставит? Поставит. Так же, в центре Мейерхольд шёл экономический ликбез, здесь нужен ликбез правовой, юридический. И это самое важное. Потому что мы неграмотные люди. Большинство людей говорит о каком-то знании, а его нет. Знание складывается из очень важных, но простейших вещей. Достоинство складывается из знания своих законов. Не только прав и обязанностей, а законов, по которым живёт сегодняшнее общество. Что является его щитом? Он знает, он помогает знанием своим. Это же труд очень большой. Мне кажется, самая главная ценность этой истории – показано общество необразованное и не желающее образовываться, а желающее получать удовольствие. У нас есть возможность работать с этим текстом.

Анастасия, зритель:

— На самом деле, герой проиграл, конечно, к сожалению.

Михаил Дурненков:

Продолжает деятельность свою.

Анастасия:

— Он продолжает деятельность, но я хочу задать вопрос Олжасу. То, что у него зелёный телефон в зелёном чехле, его девушка приняла ислам, и сам он изменился, он стал другим, и всё это его сломало, означает ли, что сейчас он как раз исламизируется, будучи относительно светским? Что он становится более радикальным мусульманином?

Олжас:

Да, я оставляю возможность для такой трактовки.

Талгат:

— Я хочу сказать Олжасу спасибо за текст. Нам тяжеловато давалось его прочитать. Приходилось побороть себя. Очень тяжело отстраняться людям, которые понимали эту тему, жили в ней. Это закрытый мир, считается, что его не существует, но сейчас ты больше про это знаешь и понимаешь. Поэтому спасибо за это большое.

Олжас:

Спасибо за все слова, что здесь прозвучали, за мнения, за комментарии. Сейчас теплая волна накрывает от ваших слов, и мне действительно это было важно. Важно, что этот текст прозвучал на «Любимовке». Благодарю Талгата и актеров за читку. Получилось, как мне кажется, очень хорошо. Спасибо «Любимовке» и Мише, Ане, Жене, всей команде. Так получилось, мне на этой «Любимовке» повезло выступить сразу в трёх ролях: режиссер, модератор и драматург, и я думаю, что, может быть, теперь и очень многое будет связано с «Любимовкой», но об этом позже. Здесь круто, хорошо, и очень много счастья. Спасибо!

 

Елизавета Ярлыкова 

Фото: Юрий Коротецкий и Наталия Времячкина