Интервью с Сашей Дагдейл

 

Саша Дагдейл, поэт и переводчица из Англии, в этом году прилетела на «Любимовку», чтобы совместно с Сэмом Питчардом провести мастер-класс для участников и зрителей фестиваля. Мы поговорили с Сашей о роли переводчика в драматургии и о трансформациях, происходящих с английским языком во всем мире.

 

 

Саша, Жуковский говорил, что переводчик в прозе – раб, а с стихах – соперник. Вы чувствуете, что у переводчика в драматургии тоже есть какая-то иная роль: не только вспомогательная, но и самостоятельная?

 

Я перевожу поэзию и сама пишу стихи – не согласна с Жуковским, что переводчик в прозе раб. Мне кажется, что драматургии и поэзия – очень похожие жанры. У них много общего, связанного с голосом, с ритмом и созвучием. Поэтому мне нравится переводить и стихи, и пьесы. Перевод – это скорее всего диалог. Я могу переводить, только когда могу вступить в диалог с автором. Думаю, самые лучшие переводы, – когда переводчики осознают эту роль и отвечают автору с той же силой и энергией.

 

Кого вы переводили из российских поэтов и драматургов?

 

В драматургии – это, в основном, новые пьесы. Это Пряжко, Пулинович, Сигарев, Леванов, братья Пресняковы, Гришковец, Вырыпаев. Я перевела «Июль» и надеюсь, что поставят когда-нибудь, потому что это как раз очень поэтический перевод. Последнее время перевожу все пьесы Натальи Ворожбит. Мишу Дурненкова перевела, Юлию Яковлеву, ну и другие, я просто уже не помню, потому что 20 лет этим занимаюсь. А вот из поэтов – сейчас я занимаюсь Марией Степановой.

 

«Памяти памяти»?

 

«Памяти памяти» и стихи тоже. Я перевела Елену Шварц – прозу и стихи, Татьяну Щербину – это из современных. Но я также занимаюсь Ахматовой, Цветаевой.

 

Ахматовой и Цветаевой нет переводов? Или вы делаете более современные варианты?

 

Они достаточно хорошо переведены, много переводов, но они настолько многогранные, что можно всегда что-то добавить и как-то по-другому на это посмотреть. Особенно на Цветаеву, конечно. Она настолько неоднозначная, что любой перевод может охватить только малейшую ее часть.

 

Кого из русскоязычных авторов вам было сложнее всего переводить? Кто-то запомнился внутренним сопротивлением?

 

Мне не нравится, когда очень легко дается – это значит, что-то не так. А когда сложно, значит, хорошо. Значит, что на самом деле ты работаешь и диалог активный. Я не думаю о сложности перевода.

 

Как вы выбираете материал – это заказ издательства или ваш личный выбор?

 

Часто это какой-то заказ, кто-то хочет новый перевод Цветаевой и Ахматовой, или какой-то цикл в переводе. Иногда это по желанию – хочется что-то переводить просто для себя. Иногда просят просто переводы, и я выбираю то, что мне интересно в данный момент. Цветаева – это долгий проект, я хочу переводить «Поэму Воздуха», потому что она не переведена. Наверное, это требует радикального подхода, но мне хочется пробовать.

 

Сколько времени у вас уходит на переводы?

 

Сейчас – все время. Я работала редактором журнала «Современная поэзия в переводе»[1] 6 лет и ушла оттуда в прошлом году. То есть, сейчас я снова начинаю посвящать себя поэзии и переводам.

 

А по длительности? Сколько, например, рабочих часов надо для одного стихотворения?

 

Я об этом совершенно не думаю. Сейчас я перевожу прозу Марии Степановой – это совершенно другое дело, я понимаю, что должна сидеть работать, какие-то тысячи слов, надо сдать в октябре – это одно. А вот на стихи – я не знаю, просто не считаю время.

 

Кстати, о соблюдении дедлайнов. В России не соблюсти дедлайн – это нормально. А в Великобритании?

 

Это зависит. Когда не очень коммерческие издательства, думаю, что если неделю после дедлайна, то ничего страшного. Со стихами, конечно, нет дедлайнов. Потому что обычно нет денег тоже.

 

На мастер-классе вы говорили, что ситуация меняется, становится больше переводной литературы на прилавках. Под влиянием чего это происходит?

 

Ситуация в Великобритании зависит от мировой ситуации с английским языком. Просто у нас и общество, и страна меняются, и положение английского языка. Мы уже стали понимать, что не только мы говорим по-английски, но английский – это родной, например, в Индии и в других странах. Они говорят не так, как мы, и стало понятно, что есть много разных подходов к английскому языку, что это многогранный язык. И это хорошо, потому что дает простор, в котором можно работать. И как раз я очень это приветствую, потому что для меня английский стал более интересным. Я тоже понимаю, что люди стали лучше относиться к переводу и лучше понимать его сложности и сам процесс. Думаю, сейчас можно немного открыть для читателей еще и процесс перевода. Не обязательно подать какое-то оконченное английское произведение.

 

То есть поле английского языка расширяется, сами переводчики меняются и слышат другой язык, за счет этого привлекается больше читателей?

 

Да, язык становится шире, объемней, все больше вбирает в себя. И к тому же, люди просто больше понимают перевод. То есть, много сейчас людей в Англии, которые родом из Индии, допустим, или из Пакистана. И они уже на двух или трех языках говорят у себя дома. Поэтому они понимают переходы с одного языка на другой, это стало более повседневно – то есть, мы еще работаем на фоне этого.

 

Мировая миграционная политика оказывает влияние?

 

Да, я думаю, это очень действует, особенно в Америке. Конкретный пример. Когда я работала редактором, я заметила: если переводишь какое-то испанское стихотворение, не обязательно переводить все слова, потому что какие-то испанские уже вошли в американский английский, и все понимают. Так что можно оставлять следы испанского, какие-то понятия и контексты. Американский английский расширился. И есть какое-то понимание, что такое перевод, отчасти, от того, что много людей, у которых корни другие, которые работали на двух или трех языках, и которые понимают все факторы такой ситуации.

 

Есть ли примеры?

 

Какие-то персонажи, типажи, может, стали более международными. Сложно сказать, надо думать.

Еще хороший конкретный пример – раньше мы бы написали все иностранные слова в тексте курсивом. У вас то же самое, по-моему, да? А вот уже перестали так делать, потому что сейчас считается, что это дает какой-то статус, который больше не нужен. Можно просто оставлять в тексте, и, если кому-то интересно, они погуглят или посмотрят в словаре. Получается, это уже психологический сдвиг.

 

На мастер-классе вы говорили, что за 20 лет работы создали культуру перевода в Англии. Можете вспомнить, какая ситуация была раньше?

 

Международный отдел Royal Court тогда только начал работать. И хотя они ставили много неанглийских пьес до этого, но это были в основном известные во всем мире, например, Пиранделло. И, наверное, уже существовали какие-то переводы. А чтобы активно работать с переводчиком – как раз мы с Элис начали этот процесс, мы сами придумали. Я благодарна за это, потому что с самого начала было сказано, что переводчик вместе с автором должен присутствовать на всех репетициях.

 

Как вы попали в Royal Court?

 

Я работала в Британском совете в России в 90-е годы. И мы пригласили Royal Court участвовать в воркшопах здесь. Тогда не было английских переводов новых пьес, и я стала переводить. Когда я уехала из России, в 2002 году, я продолжила это делать. И работала добровольно в литературном отделе Royal Court, потому что мне нужно было больше понимать о британском театре.

 

Надежда Фролова

Фото: Юрий Коротецкий и Наталия Времячкина