О читке пьесы «Семью восемь»

 

Пьеса «Семью восемь» Дарьи Слюсаренко была представлена в заключительный, восьмой день «Любимовки». Прочитав её с актерами своего курса Московской школы нового кино, режиссер Юрий Муравицкий поставил одну из самых запомнившихся читок 30-го фестиваля.

 

 

Дарья Слюсаренко не первый год участвует в «Любимовке», однако в шорт попала впервые. Манера, в которой написана «Семью восемь», напоминает киноповесть. Значительную часть в ней занимают монологи главной героини – это преимущественно флешбэки из детства и недавнего прошлого. Актриса Лейли Шихалиева, читавшая за главную героиню, нашла такие темп и интонацию, которые постоянно держали зрительское внимание – не слишком медленно, не слишком быстро, не слишком эмоционально, не слишком отстраненно, не слишком серьезно и не слишком иронично. Всего было в меру. Марина Ганах, читавшая за антагонистку-бабушку, передавала скупость и жесткость речи домашнего абьюзера, который «бьет, потому что любит».

 

О вреде домашнего насилия и последствиях детской психологической травмы сегодня говорят все больше и больше. Однако как быть, если насильник становится вдруг таким же беспомощным, как его бывшая жертва, и при этом остается твоим ближайшим родственником – это вопрос скорее из области морали, чем психологии.

 

Но Дарья поднимает не только эту проблему.

 

Стыдно ли не любить родных? А если, воспитывая тебя, они сделали все, чтобы в дальнейшей жизни ты ощущал себя жертвой? А если тебя при этом любили и не задумывались об экологичности отношений, потому что ничего об этом не слышали? Окей, я жертва, как мне стать счастливой?

 

Невозможность построить равные и здоровые отношения во взрослом возрасте – в пьесе есть прямое следствие бабушкиного воспитания. И главная героиня почти во всех ситуациях оказывается жертвой, кроме двух моментов, когда она знает, что бабушка ничего не может ей сделать.

 

Продуманный и тонко выписанный финал – с одной стороны, счастливое разрешение конфликта героини со своим детством. С другой, этот хэппи-энд становится возможен, лишь когда героиня осознает свое превосходство над когда-то грозной, а теперь немощной бабушкой. Она реализует свое понимание семейной любви так же по праву сильного, как до этого – ее бабушка.

 

Механизм перехода жертвы в абьюзера описан лирично, легко, без назидания. Автор уводит нас во внутренний мир героини, к ней подключаешься, ей сопереживаешь, и далеко не сразу замечаешь перевертыш, который происходит с ней в финале. В этой одновременно нежной и отталкивающей сцене как будто заключена причина воспроизводства психологического насилия в российских семьях.

 

Обсуждение пьесы провела драматург Нина Беленицкая.

 

Нина Беленицкая:

Когда я слушала эту пьесу, мне казалось, что неслучайно она попала на последний день фестиваля. Тема насилия и травмы оказалась для меня какой-то травмой в этот раз на «Любимовке». Возникло ощущение, что флешмоб, который был в соцсетях, #янебоюсьсказать, приобрел драматургическую форму. Далеко не одна пьеса затрагивает тему насилия в семье. И это не единственная пьеса, где главным абьюзером является бабушка – интересная особенность нашей семейной структуры. Дальше тема насилия передается из поколения в поколение и закольцовывается. Насилие возвращается к бабушке, когда она оказывается немощной. При том, что главная героиня совсем не хочет быть такой, и вряд ли осознает, что в ней это есть. Мы можем поговорить о теме этой пьесе или о структуре, о том, как пьеса написана, что в ней главное – большая тема или вы слышите ее как личную историю?

 

 

Евгений Казачков, драматург, арт-директор фестиваля:

Мне все понравилось, очень интересно. Есть уточняющий вопрос – мальчик, которому она грела руки, это тот же мальчик, которого она вела до метро, чтобы он не упал?

Дарья Слюсаренко:

Да.

Евгений Казачков:

И потом появляется какой-то маньяк. Мне это интересно, я пытаюсь понять, как тема сложных отношений с бабушкой драматургически связана со сложными отношениями с молодыми людьми? Я вижу, там есть рефрен про руку – я держу за руку, я бабушку поддерживаю за руку. Я чувствую, что есть связь – эта поддержка, хватание за руки. Ты закладывала, что должно рифмоваться и заставлять задумываться?

Нина Беленицкая:

Это невероятно психологически точно. Я могу хорошо себе представить это как разбор семейной ситуации на психологическом тренинге. Здесь прямая связь в том, что героиня, к которой так относилась бабушка, которая не привыкла ценить свое мнение и вообще себя, связалась с человеком, который точно также ее не ценит, и это форма похожих отношений, просто переложенная на мужчину и женщину.

Мария Огнева, драматург:

Мне показался вставным кусок про странного чувака, как он преследует ее. Как это связано, почему именно в этот момент? Насчет бабушки – у нас есть целый пласт таких абьюзеров не только в жизни, но и в истории литературы. Первое, что приходит в голову – «Похороните меня за плинтусом» и «Волчок». Здорово, что здесь история-перевертыш, когда бабушка-абьюзер становится беспомощной, немощной и частично жертвой.

Егор Сидорук, театровед:

Я хочу продолжить тему контакта руками, почему это важно для человека, выросшего в состоянии домашнего насилия. Возникает постоянная потребность в тактильном контакте с кем-то близким и одновременно страх этого контакта. Страх, что тебя снова ударят, снова не примут. Поэтому героине так сложно засыпать рука в руке, хотя парень этого хочет. Он тоже слабый, ему тоже важен этот тактильный контакт, он его в девушке ищет, или в других девушках, которых он лапает, и не находит. Поэтому он пьет и теряется, и все это происходит. Что касается эпизода с этим маньком, он мне не показался вставным, наоборот. Когда я его увидел, то понял, что пьеса замечательно простроена, потому что это очень важно. В семье своей бабушки героиня родилась, семью не выбирают. Этого парня она выбрала сама, и действительно, из-за каких-то травм, полученных в детстве. А когда появляется маньяк, мы понимаем важный момент, что люди, живущие с такой травмой, притягивают хищников. Это страшно. Они не умеют защищать себя, выстраивать личные границы, поэтому люди, особенно в измененном сознании, чувствуют их незащищенность. Они сами приходят. Я очень порадовался, когда героиня успела запрыгнуть в такси.

 

 

Вера Сердечная, ридер фестиваля:

Это не случайно, что в пьесах появляются бабушки-абьюзеры, потому что бабушки нашего поколения – это безусловно женщины военной поры. Есть выражение «русская однополая семья» – это бабушка, мама и дочка. Здесь тоже прослеживается эта тема, потому что папа возникает довольно поздно. Папа в этой структуре – персонаж, которого можно выбросить. А бабушка говорит про себя: «Я дед Пихто». Есть целая теория по поводу травматичной конструкции семьи, происходящая из того, что женщины военного поколения вынуждены быть «за мужика». Если я должна быть такой, значит, я должна и роль матери выполнять – любящей, и роль отца – наставляющего, назидающего, может быть, сурового. И это сильно корежит модель ролевой семьи, и дальше передается. Мне показалось интересным, что в пьесе не сразу понимаешь, в какое время происходит действие. Есть ощущение, что проваливаешься во временную перспективу, потому что эта насильственная педагогика – она практически без особенных изменений существовала что 30 лет назад, что 35, и это очень страшно. Дело может происходить и сейчас так же. Эпизод с насильником – мне показалось, это смирение перед насилием. Она убегает, да, но это неправильная стратегия. Еще это хорошая пьеса к началу учебного года. Я читала работу Мишеля Фуко о системе экзаменов. Он говорит, что экзамен – это система насильной и одномерной оценки наших знаний. Когда бабушка постоянно проверяет состоятельность этого маленького человека тем, знает он или не знает таблицу умножения – это страшно. И это в нас во всех внедряет система образования. С этим страшно жить, и ты выходишь во взрослую жизнь с тем, что «я не хочу жить с четверкой». То, что героиня становится трудоголиком – в этом сильно узнается портрет поколения.

Михаил Дурненков, драматург, арт-директор фестиваля:

Хочу начать с похвалы артистам, потому что такое остранение дает возможность услышать каждое слово. Мне нравится эта манера, потому что ты начинаешь заполнять это своими интонациями, у тебя активное слушание получается. Я услышал, что экономно и емко написана пьеса. Она по-киношному емкая, где автор думает, оставить слово или убрать. Там все не просто так. Лирический текст, авторский голос говорит, что семью восемь – это любовь, и дает нам ключи ко всему остальному.

Нина Беленицкая:

У героини там исповедальные монологи, которые нам много дают. Как ты считаешь, если представить структуру немного иной, без них, это возможно?

Михаил Дурненков:

Нет, потому что это повествовательный тип сюжета. У этого сюжета есть задачи. Драма – это когда одно событие толкает другое. А здесь другой принцип устройства теста. Здесь есть кто-то, кто говорит: «Сначала я расскажу это, потом это, потом вернусь в прошлое, потом в настоящее». За конструкцией этого текста – рассказчик. Он может вводить свой авторский текст, может не вводить. Это вопрос уже сценического воплощения – убирать это или оставлять.

Герман Греков, режиссер, отборщик:

Я как отборщик для себя выделял две категории пьес, где совершается инициация у подростка: становится он взрослым во время пьесы или не становится. Которые не становятся, я не отбирал, а тем, которые становятся, ставил «да». В этой пьесе –  момент взросления. Инициация девочки заключается в том, что она учится и овладевает умением жить одной. И тогда в ней сразу появляется эмпатия, она в этот момент становится взрослой. В принципе, это пьеса, как девочка становится взрослой. Важная тема в современном мире, где инфантилизм, инициации не происходит. У Ксении Драгунской есть такое выражение – «вечное детство русского мужчины», но я могу сказать, что вечное детство вообще всех, оно доминирует. Пьеса как раз была про вечное детство «вообще всех», и в данном случае внимание и подробное рассматривание этого процесса – важный момент. Этим пьеса ценна именно для меня.

Зрительница:

Немного не хватило монолога бабушки, какой-то ее реплики – чего-то, раскрывающего ее правду. Такое ее поведение по отношению к маленькой девочке, возможно, не просто так. В ее детстве тоже есть что-то, что как бумеранг возвращается.

Дарья Слюсаренко:

Я рада, что текст кажется круто собранным или ладно склеенным, но он писался очень быстро, поэтому оставлять много бабушки мне казалось неправильным. Это все ломает, потому что все через меня – все диалоги воспроизведены мной, тем, как я ее понимала всю жизнь. Про нее – вот, такое воспитание, я не знаю, с чем это связано.

Зрительница:

Я возражу. Мне кажется, есть два зеркальных момента: когда они с мальчиком лежат, смотрят в небо, и с бабушкой лежат. Мальчик говорит за бабушку: «Я не хочу жить с четверкой». У бабушки четверка, она не помнит, сколько будет семью восемь, она не хочет жить с четверкой. Вот причина ее агрессии. Мне кажется, все понятно, что бабушка сама в какой-то момент не захотела жить с четверкой.

Нина Беленицкая:

Собственно, наше время тем и интересно, что появился язык говорения о травме. Среди людей старшего возраста много возмущения и неприятия того, что эта тема зазвучала.

Настя Шумилова, зрительница:

Для меня история насилия со стороны бабушки отошла на второй план, для меня это история про комплекс отличницы, который может быть вызван разными обстоятельствами. Он переходит во взрослую жизнь, и героиня продолжает ставить себе оценки. У нее не получаются отношения с парнем, который иногда ведет себя безобразно, но она ставит оценку себе. Спасибо большое за пьесу.

 

 

Вадим Токарев, зритель:

Я увидел причинно-следственную связь, и тот парень для меня тоже персонаж, который хотел с героиней поближе познакомиться и заняться сексом. Он был не каким-то насильником, а просто человек обозначил свою позицию. Но! Представьте себя, когда вам говорят: «Ты сделал задание? Нет? Молчи, сука». Каким вырастет ребенок, и как она будет своих потом воспитывать, если у нее уже дома такая атмосфера, разрушающая мозг и внутренний мир. Поэтому я принимаю видение автора. Я слушал эту пьесу, и у меня аналогии с Триером и «Реквиемом по мечте».

Зритель:

Спасибо за пьесу, спасибо за читку. Я когда слушал, воспринимал это, как большой поэтический текст. И я это видел, как фильм. Вопрос к автору – ты когда писала, как это представляла, в коробке или на экране?

Дарья Слюсаренко:

Я на экране вообще не вижу, несмотря на то, что я больше сценарист. Театр дает больше возможностей что-то сделать с монологом, который я не знала, куда засунуть. В этом плане театр более органичен.

Зритель:

Еще у меня возникла мысль, что весь текст – это не показ действия, не описание, а воспоминание действия.

Нина Беленицкая:

Да, а еще есть ощущение, что последняя сцена нереальна. У меня было чувство, что эта ситуация невозможна, что это мечта героини, которая никогда не случится. Мне показалось, что режиссерский ход, это отстранение, вырастает из идеи усиления эмоции контакта.

Дарья Слюсаренко:

Все было или по воспоминаниям, или по реальным событиям, кроме последней сцены. Она была написана мной с нуля, выдумана из головы.

Евгений Казачков:

Но мы же читаем не биографическую документальную вещь. В пьесе, которую ты создала, финальная сцена реальная, необходимая, и это ответ на первый монолог. Ничто внутри этой пьесы не говорит о том, что это мечта.

Юрий Муравицкий, режиссер читки:

Не говорит, но я это чувствовал. В том смысле, что хотелось бы, чтоб было так, но этого нет. Иначе, прочитай ее так, что это произошло, у всех бы был катарсис, и мы бы веселились. Но мне эта пьеса нравится тем, что она портит настроение. Мне вот Тарантино испортил настроение своим последним фильмом, и я ему благодарен за это. И этой пьесе я благодарен за это же. Это ценно, потому что мы же собираемся как-то поднять себе настроение, но полезнее его испортить.

Сергей, зритель:

Какое место автор родителям оставила? В начале были отсылки, что девочка спрашивает про маму, а потом оба родителя представлены всего лишь несколькими репликами, и то в состоянии алкогольного опьянения. И второй вопрос. Когда вы писали эту работу, старались ли оправдать другую сторону? Понять мотивацию бабушки.

Дарья Слюсаренко:

Нет, попытки понять бабушку конкретно здесь нет, но мне не кажется, что она уместна. Моя героиня не только жертва, но и насильник одновременно. А про родителей – мне кажется, они здесь лишние, потому что воспитывает все время бабушка, и их, по сути, нет. Они возникают чуть-чуть, и во взрослой жизни их так же мало, как раньше. Так вышло, и мне казалось, что этого достаточно.

Зритель:

Помимо этого текста, вы как-нибудь что-то исправили?

Дарья Слюсаренко:

Я исправила посредством этого текста.

Нина Беленицкая:

У меня вопрос к залу. Как вам кажется, тексты, которые являются своего рода театральной формой психотерапии, являются ли они психотерапией для зрителя? Насколько они терапевтичны?

Юрий Муравицкий:

Я бы сформулировал вопрос, есть ли от таких пьес терапевтический эффект?

Михаил Дурненков:

– Есть хотя бы двух алкоголиков сегодня бросят…

Зритель:

Психотерапия – это какое-то решение, которое должно произойти. Оно не произойдет из-за одного текста.

Нина Беленицкая:

Здесь осознание проблемы – это огромный шаг.

Лика Алексеева, режиссер:

Я благодарна автору и режиссеру. Прекрасно звучит текст. Спектакль слышен, и остранением все подсвечено. Это важный текст. И важно, что звучат такие варианты прочтения, что у бабушки есть ровно те же знаки любви – пирожки и чай, такие стереотипы бабушки. Но правда за ними другая, и это более реалистично.

Юрий Муравицкий режиссер:

По моему ощущению, это метамодерн, не побоюсь этого слова. Ценность текста в том, что он динамичный и в то же время пронзительно-грустный. Это был серьезный вызов, чтобы сделать читку. Он объемный, и тут есть ирония, постирония, и ее важно сохранить. В то же время он пронзительный. Я слышал читку пьесы «По грибы», она совсем другая, но интонационно для меня это немного совпало. Мне кажется, что появление таких текстов – это очень круто.

Также я нас всех поздравляю с освобождением Олега Сенцова и других.

 

 

Дарья Слюсаренко:

Я хочу сказать спасибо Юре, потому что я сильно нервничала, я чуть не умерла. И была рада, что позавчера Юра мне сказал, что это метамодерн, потому что я не знала, как мне отвечать, если меня спросят, что это. Но он уже сказал это сам. Просто спасибо, и я рада.

 

Надежда Фролова

Фото: Юрий Коротецкий и Наталия Времячкина