О читке пьесы Александра Железцова «На ладони»

 

В этом году театральный критик Кристина Матвиенко отбирала для внеконкурсной программы фестиваля пьесы, с разных позиций рассказывающие о вызовах и рутине сегодняшнего дня. Одной из таких стала короткая монодрама Александра Железцова «На ладони». В ней с неожиданно сентиментального ракурса показан эпизод из будней сотрудника правоохранительных органов, работающего над исполнением политических арестов. Автор обращается к сюжету, до боли острому в контексте актуальной внутриполитической ситуации: сверху поступил приказ после митинга возбудить уголовные дела с посадками, а виновных нет. Тогда обвиняемой становится молодая девушка – единственная, кого смогли идентифицировать на видео. Замахнулась сумочкой на омоновца, бившего ногами её подругу по голову – тянет на срок.

 

 

На первый взгляд, пьеса повторяет истории, о которых мы в последние месяцы, ужасаясь, читаем в интернете. Только вот написана она была ещё в мае, а тема арестов в ней проходит по касательной. Сюжет не выстраивается вокруг невинно обвиняемых. В центре внимания драматурга оказывается немолодой опер, проводящий будни в череде телефонных разговоров. Он пытается разбудить приятные воспоминания – для здоровья полезно – и неожиданно воскрешает в памяти, как в студенческие годы поехал отдыхать в Крым дикарём, встретил девушку – как же её звали? – и было с ней так хорошо…

 

Ту девушку звали Лейла. Лейлой же зовут и молодую подозреваемую, которой планировалось дать срок за нападение на полицейского. Внезапно разбуженные сильные чувства пожилого опера вступают в конфликт с выработанным многолетней практикой равнодушием – и побеждают. Возможно, впервые. Вероятно, в последний раз. Монодрама заканчивается ремаркой «замирает – улыбаясь чему-то далекому и невидимому».

 

Читка этой пьесы стала примером высоко ценимой на «Любимовке» взаимосвязи поколений. С текстом Александра Железцова, стоявшего у основания фестиваля, работал молодой режиссёр Дмитрий Лимбос, в этом году окончивший режиссёрский факультет ГИТИСа в мастерской Олега Кудряшова. Он пригласил в читку своих однокурсников Наталью Сапожникову и Илью Никулина, чтобы благодаря молодым голосам рассказываемая в пьесе история пожилого человека обрела вневременную универсальность. Правда, Илья настолько органично произносил несвойственные его поколению реплики, что через несколько минут забывалось о возрастной разнице между актёром и его героем. А голос Натальи, читавшей ремарки, разрушал одиночество персонажа, вызывая его на диалог и провоцируя пробуждение воспоминаний.

 

На обсуждении разгорелась дискуссия: были споры о мотивации персонажа и причинах спасения девушки, автор признался в существовании второго финала пьесы, зрители проводили параллели с «Московским делом», а некоторые выступающие делали сравнения с Кубой, мамонтами и рыбалкой (да-да, мы тоже удивились). Критики сожалели о небольшом объеме текста и советовали дописать ещё пару монодрам, чтобы объединить их в единую мозаичную композицию.

 

Кристина Матвиенко, отборщик off-программы:

– Я включила в спецпрограмму четыре пьесы. Они стилистически различны и транслируют голоса разных поколений, но все они описывают текущую ситуацию. Сегодня на читке звучал текст с оборотами, используемыми в письменной речи, со спокойной повествовательной интонацией. Он написан рукой профессионального литератора. Я не очень люблю такую пьесу, но в составе off-программы мне казался необходимым авторский взгляд на конкретный исторический момент. И, конечно, было приятно включить пьесу Саши Железцова, который вместе с товарищами-драматургами в своё время приложил усилия для того, чтобы была построена «Любимовка».

 

Юрий, зритель:

– Автор смог вместить в короткую форму большую мысль. Меня давно занимает тема стагнации общества, и здесь я увидел героя, который благодаря воспоминанию смог на некоторое время из этого выпутаться. У меня вопрос к драматургу: какие ещё вы видите способы выбраться за пределы функции, которую человек выполняет на работе полицейского?

 

Александр Железцов, автор пьесы:

– Есть путь, которым очень мало кто решается пользоваться: действовать строго по закону. Это ведь только на первый взгляд история про милиционера, который нарушает свои должностные обязанности. Нарушения начинаются с приказа Москвы организовать уголовные дела с посадками. У нас сейчас главный нарушитель закона – государство. И способ сопротивления этому – действовать по закону.

Есть ещё одна история: перед тем, как опубликовали «Один день Ивана Денисовича», Твардовский пришёл к Федину и сказал: «Надо бы подписать бумагу, что ты не против публикации». Федин ответил, что куча людей в политбюро против, на что Твардовский сказал ему очень простую вещь: «Костя, ведь помирать будем», после чего Федин эту бумагу подписал и «Один день Ивана Денисовича» вышел. То есть человек вдруг понял, что будет помирать. «На ладони его» – это история того, как человек выходит на новый уровень осознания. Вот ещё один путь для сотрудников правоохранительных органов – выйти на более высокий уровень осознания.

 

 

Елена Исаева, драматург:

– Может быть, кто-то видел в интернете историю Паши Устинова, который третьего августа был схвачен, посажен и до сих пор находится в СИЗО. Я его знаю, он достаточно аполитичен. Парня обвиняют в том, что он нанёс увечье омоновцу, вывихнул плечо. Ему грозит десять лет. Есть видео, где ясно, что он не наносил никаких увечий, а просто шёл по улице, никак не относясь к митингу. На него накинулись, начали избивать, и омоновец, который считается пострадавшим, прекрасно работал двумя руками. Видео не хотят приобщить к делу. Поскольку сейчас я этим живу, то очень среагировала на текст Саши. Я знаю и люблю его пьесы за то, что он всегда внутри своих текстов придумывает некую метафору и выводит на очень сильный художественный образ. Если брать за постулат, что искусство каким-то образом формирует будущую реальность и как-то на неё воздействует, я очень надеюсь, что история с Пашей разрешится в лучшую сторону, там тоже найдётся следователь, который вспомнит, как он был молодым и простроит не вертикаль власти, а вертикаль с Богом. В реальности пока происходит достаточно пессимистичная история, а Саша даёт выход вверх.

 

Настя, зритель:

– Я второй раз услышала позицию, что опер помог девочке, поддавшись своей ностальгии, и хотела бы уточнить. Я поняла, что он ей помог, поскольку она стала свидетелем того, как омоновцы избивали другую девушку. Насколько разделены личность и служба в этом персонаже? Герой остался верен своим личным качествам или долгу?

 

Александр Железцов:

– Я только сейчас увидел, что можно таким образом это прочувствовать. Дело в том, что у меня есть второй вариант финала. Я даже не знал, какой из них оставить. Во втором варианте герой после спасения девочки говорит своему напарнику Лёше: «Найди видео с мальчишками, которые биотуалет переворачивают, одному из них через полгода уже будет шестнадцать». То есть он продолжает свою деятельность. Девочку отмазал – лишь дань личной сентиментальности. Этот вариант более реалистичный, он жёстче и ироничнее, но мне захотелось оставить первый.

 

Лена, зритель:

– Вариант, который мы сейчас услышали, тоже очень жёсткий. Сотрудник полиции как был эгоистом, который думает только о своих личных интересах, так им и остался. Повернись ситуация немного иначе, он отмазал бы даже преступницу, если бы Лейла совершила преступление.

 

Григорий Заславский, театровед, ректор ГИТИСа:

– Мы все знаем Сашу Железцова как ироничного автора, тонко чувствующего смешное и умеющего это смешное выразить. И такая мелодраматическая пьеса говорит о том, что автор стареет, становится сопливее, слезливее. В этом тексте мы видим совершенно естественную драматургическую ситуацию, когда воспоминания о человеческом будят в герое человечное. Я бывал на последних «Любимовках» и понимаю, что такой текст здесь сегодня мог появиться только как некая экзотика, дань тому, что были мамонты. Они вымерли, но некоторые представители ещё случайно остались живы, разморозились и даже могут какое-то время постоять, потом, конечно, завалятся. Это очень полезно для «Любимовки», где в лучшие её годы ценилось соотношение разных поколений.

 

Светлана Новикова, завлит театра «Около»:

– Здесь нет никаких мамонтов, на фестивале собираются люди того типа, который позволяет сидеть на полу в самых неудобных позах, на подушках и без – и все заражены идеей. Этот текст как раз соответствует такой идее. При том, что писать пьесы очень трудно и обычно они получаются однообразными, мы видим в монодраме необычайные динамизм и смену настроений. В ней проходит жизнь человека, разворачиваются его взаимоотношения с самим собой и с девочкой, чьего имени он не запомнил. Александр сказал про второй финал, и было бы интересно включить в него оба поступка. Эти два финала были бы портретами одного и того же персонажа, который сначала очеловечился, а потом отыграл назад. Перед нами прекрасная пьеса, только хотелось бы, чтобы она была немножко подлиннее и потянула хотя бы на целый акт – тогда её можно было бы поставить.

 

Михаил Дурненков, драматург, арт-директор фестиваля:

– Тут форма, ритм и язык очень гармонично совпадают, и этого достаточно. Другой вопрос, что для меня является предметом рассмотрения и интереса? Я вижу две цели: спасётся ли девочка и изменится ли оперативник. Это немножко разные опыты, и, в зависимости от того, что мы сделаем главным, меняется финал пьесы, её смысловое значение – всё подтягивается под эту цель. Сейчас мне кажется главным, что спаслась девочка. Мы с Женей Казачковым успели перекинуться парой слов, пока смотрели читку. Мы думали, как Саша на виражах развернёт эту историю: подозреваемая девочка окажется дочерью женщины из прошлого? Тогда как мент это узнает, с чего он будет спрашивать у неё имя матери? Получалась какая-то неуклюжая конструкция, а Саша решил её проще и элегантнее. Триггером стало имя, тут же сработал эмоциональный всплеск, опер выдохнул приказ об освобождении – всё произошло, буквально, на одном дыхании. Но мне всё-таки интереснее, что будет с героем: вернётся ли он к себе прежнему или станет на новую позицию? Есть что-то человеческое в его душе или нет? Меня интересует препарирование чужого мира, поэтому, когда автор говорит, что был финал про шестнадцатилетних мальчишек, всё складывается. В герое хранился какой-то осколочек справедливости, и когда он совершил хорошее дело, этот осколок с диким шипением испарился – больше ничего не осталось.

 

Аня Жук, театровед:

– Очень важно, что здесь форма монопьесы. По сути, мы знаем, что существует только один герой, который циклично проживает несколько диалогов: рабочий разговор, беседу с Галиной и свой внутренний диалог. Я не знаю, существовала ли Лейла на самом деле. Поэтому я не ищу в нём человеческое и воспринимаю этот текст как аудиопьесу Беккета последнего периода, где самое главное, что в конце происходит спасение, герой вырывается и по своему внутреннему импульсу кого-то спасает. И поскольку здесь только один персонаж, для меня это больше ритмический текст, чем психологический.

 

Амина Миндиярова, актриса:

– У меня появилось ощущение, что герой и его напарник просто играли роли злого и доброго полицейских. Когда сказали, что девушка видела, как били другую, и она может их заложить, тогда главный герой приказал её отпустить и сжечь протокол. Так что я не поняла, в чём же его добрый поступок? Ведь получается, что, если бы девушку звали не Лейла а, например, Настя, он поступил бы точно так же.

 

Елена Исаева:

– Вам кажется, герой боится, что девушка напишет бумагу, что она видела, как омоновец избивает другого человека, и страхуется, отпуская её, чтобы она никого не заложила. Но это работает обратно, ребята! Наоборот, опера бы ей что-то пришили и сказали: «Если будешь разговаривать, мы тебя посадим».

 

Евгений Казачков, арт-директор фестиваля:

Всё-таки он её не из шкурных интересов спасает, а потому, что сочувствует. Она била какого-то омоновца сумочкой не потому, что сумасшедшая, она просто пыталась спасти человека, который страдал от ударов сапогами в голову. Я присоединюсь ко всем тем, кто говорит, что хочется ещё. Не обязательно продолжать именно эту пьесу, можно дописать ещё пару зарисовок про этого же героя в других ситуациях, где мы узнаём еще две его парадоксальных черты, например. Тогда появится объём, который сведёт на нет вопросы изменился опер или нет, хороший он или плохой. Или можно нарастить объем за счёт двух монопьес, написанных в том же ключе, но про других людей.

 

Асгар, зритель:

– Саша, вами был упомянут Солженицын. Есть такое место, называется остров Куба, там Солженицына читает небольшой круг людей. Их может быть столько же, сколько сейчас собралось в этом зале, и все они знают, что мир управляется при помощи человеческих жертвоприношений. Главный герой вашей пьесы как раз исполняет эту задачу. В финале ему нужно решить, кого принести в жертву, чтобы социальный порядок не рухнул. В этом смысле второй финал был бы очень логичен, он бы трезво отражал ситуацию. Кубинским диссидентам давали сроки лет по двадцать, а потом кто-то умирал в тюрьме в результате голодовки – и на следующий день становилось ясно, что скоро несколько человек выйдут на свободу, так как жертвоприношение состоялось. Единственное противоядие против этого – хрупкие стенки культуры, как бы это странно и смешно это не звучало. Поэтому я за первоначальный финал, который мы слушали.

Я ездил на Кубу помогать диссидентам двадцать лет назад, и однажды повстречался с человеком, который сказал мне поразительную фразу: «Свойство гения состоит в том, чтобы делать ужас смешным». Я её сейчас вспоминал, когда слушал вашу пьесу. В зале смеялись. Вот без второго финала, где герой находит жертвоприношение, пьеса работает на то, чтобы сделать ужас смешным, поскольку у нас другого выхода-то и нет. Я не верю, что можно призвать государство к закону, но каких-то людей можно насмешить. Только, конечно, это должен читать человек в возрасте, чтобы ему было, как минимум, лет пятьдесят, потому что к этому времени мы уже узнаём, как нами управляют.

 

Пётр, зритель:

– У меня сложилось впечатление, что сейчас мало кто понимает, что такое рыбалка. А эта история как раз не про репрессии, она про рыбалку. Я на протяжении пьесы искал драматургический перелом, где герой вдруг понял, что он работает на систему, надел плащ и маску и пошёл спасать девушку – этого всего здесь нет. Смотрит ли он вдаль или винтит пацана через полгода – это неважно. Важно, что он из своей рутины той девушке в прошлом признается в любви. Тут важен не полицейский, а мужчина, который всегда спасает Лейл, спасает свою любовь. И чем старше я буду становиться, тем сложнее мне будет признаться в любви. А ему вдруг хватает сил, и он признаётся. Это очень сильно.

 

Евгений Казачков:

– Так, а что про рыбалку?

 

Пётр:

– Получается, здесь про то, как лучше закидывать.

 

Дмитрий Лимбос, режиссёр читки:

– Когда мы выбирали пьесы, это нужно было делать быстро. Я бегло прочитал эту, увидел в ней актуальность и взял её. Если очень грубо, она о том, как мусор превращается в человека. Драматург даёт классную приманку: смотрим, ага, Держиморда! Ага, «нужны посадки, и будут посадки». А потом в поезде в Москву я перечитал пьесу второй раз, третий – и понял, что она вообще не про митинги и не про политику. Тут прозвучало, что это беккетовская история. Да, при том, что она абсолютно бытовая, она всё равно довольно беккетовская и местами даже чеховская. Этим она меня кольнула на человеческом уровне. Сколько мы знаем в реальности ментов, которые возьмут и по такой фигне изменят свою жизнь – да ни одного! Они делают как нужно, потому что трясутся за профессию, за выгоду. И финал, который сейчас прозвучал – это немножко неправда, но в нём без навязывания звенит звоночек человеческого. Если дальше разворачивать сюжет в негативном ключе, то получилось бы моралите и сопли. А класс в том, что нам что-то недосказано, но всё равно остаётся импульс, моральный императив.

 

 

Александр Железцов:

– На одном из последних митингов на Сахарова выступающий кричал с трибуны: «Мы здесь власть», и вся площадь дружно подхватывала: «Отпускай! Отпускай! Пропускай! Пропускай! Допускай! Допускай!» А потом, обращаясь к милиции, оратор возгласил: «Мы вам не враги» – и молчание площади. Но это правда. Мы не враги. Я не знаю, как эту мысль донести до той стороны, но мы не враги. Я долго крутился с выбором концовки, переписывался с Лёшей Слаповским, и он предложил оставить два финала, чтобы публика могла проголосовать. А я думаю, что, на самом деле, в нашей жизни безумно не хватает этичности и, как ни дико это ни звучало, идеализма. Поэтому, может быть, появился такой идеалистический финал, хотя я человек трезвый и иронический, и мне понятно, что, конечно, будут сажать мальчишку, который перевернул биотуалет. Гражданская война, которая всё это время шла в холодном режиме, сейчас постепенно нагревается. Единство проходит. Не знаю, насколько оно возможно в будущем, но я думаю, что надо всё время повторять: «Мы вам не враги». Может быть, это странное заклятие против новой войны.

 

Анна Юсина

Фото: Юрий Коротецкий и Наталия Времячкина