Интервью с режиссёрами Евгением Сташковым и Еленой Ионовой

 

В читке пьесы «Воскресенье/Воскресение», которая вошла в программу Fringe, половина текста звучала на сцене, а половина была воспроизведена через видеоряд. Евгений Сташков и Елена Ионова ставили текст Дмитрия Тарасова, находясь за тысячи километров от Москвы. Как они это сделали и с какими трудностями столкнулись — в интервью Блогу «Любимовки».

 

 

Евгений, вы участник лаборатории «Практика Постдраматурга». Что это для вас?

 

Евгений: «Практика Постдраматурга» внезапно появилась в моей жизни, когда я уже думал, что закончил для себя все образовательные моменты. Я даже не помню, чтобы писал какую-то заявку на open call, просто пришло приглашение, и я начал ездить. Для меня это как пионерлагерь плюс интенсив, только для более или менее уже взрослого человека. И это интересно: несколько раз в год я попадаю в стрессовую ситуацию, когда за неделю до показа бешено бегаю по Москве, вызваниваю скрипачей, что-то делаю и заряжаюсь этой энергией.

 

У вас есть цель создать спектакль?

 

Евгений: Формально у лаборатории есть такая цель, что мы коллаборируем с разными чуваками: с композиторами, театроведами, художниками. Мы овладеваем новыми «скиллами», становимся многорукими Шивами, «мегагосподами-универсалами», которые выходят за свои границы. И вот нас 11 человек постдраматургов, и мы должны в ноябре этого года что-то такое постдраматургическое выпустить.

 

Помимо «Практики Постдрамтурга» чем занимаетесь?

 

Евгений: У нас есть перформанс-труппа «Звучащее тело», мы занимаемся мистическим акционизмом, являем архетипы, создаём костюмы, привлекаем людей, то есть это наше социально-религиозное служение.

 

Вы пишите пьесы?

 

Евгений: Да-да, я написал, наверное, сто пьес и напишу, наверное, ещё триста.

 

Елена: А что так мало?

 

Евгений: Шучу, конечно. Ну штук пятьсот ещё. Мы поставили, наверное, около тысячи перформансов, чуть меньше – наверное, полтысячи. Да, в общем, мы живём в очень странном мире.

 

И это не совсем конвенциональные пьесы?

 

Евгений: Ну да, ни одной нормальной, наверное.

 

Чем вас зацепила пьеса Дмитрия? Почему вы взялись именно за неё?

 

Евгений: Как вообще всё происходило: у «Практики Постдраматурга» есть чатик в фэйсбуке. За какое-то время до того, как началась «Любимовка», раздался крик о помощи, мол срочно надо ставить Fringe. Предполагалось, что эти пьесы из Fringe-программы будут ставить только московские постдраматурги, их там шесть человек, пять остальных — они из регионов. И получилось, что я один такой храбрый за пять тысяч километров от Москвы решился сделать это удалённо. Нам скинули семь пьес. Я посмотрел несколько, и эта как-то... визуально даже, открываешь, а там...

 

Было же, наверное, ещё что-то, что зацепило именно по тексту?

 

Евгений: Эта пьеса, она чем хороша — тем, что к ней начинаешь испытывать определённого рода эмпатию. Мы с Леной обсуждали, что документальная основа — дневники бабушки, конкретно бабушки Димы, и стали вспоминать другие дневники...

 

Елена: Да, дневники моей бабушки. Я дежавю испытала, просто некоторые фразы были один в один. Когда я разбирала её записи, была удивлена, что в разных местах воспроизводится примерно одно и то же разными людьми. Интересный опыт именно с этой точки зрения. Для меня это памятник диминой бабушке. Попытка увековечить маленького человека, который доживал последние годы в относительной изоляции, малоприятной атмосфере, болезни, болезни родственников, и просто хорошо, если бы это обрело какую-то весомость, какую-то форму, которая бы реально оставила след. Я сама часто видела, как, когда умирает человек, выкидывают, выносят его вещи: письма, записки, открытки мешками и пачками. Старые люди это всё копят-копят, а потом эти вещи не разбирают, а так всё и выносят. А тут такой шанс оставить, зафиксировать, и это очень классно.

 

Сразу ли вы поняли, как ставить, как с этим материалом работать? Как пришла мысль разделить текст на части: читать с актёрами и передать с помощью видеоряда?

 

Евгений: Сначала я думал, что буду заниматься один, и у меня была абсолютно странная конструкция, чтобы текст существовал в разных видах. Особенной никакой стержневой концепции не было, но я хотел, чтобы был там чувак с мегафоном, хотел попросить людей записать текст, чтобы это были голоса какие-то. Потом подумал, что, скорее всего, сложно будет так онлайн репетировать. Не было ни одной полноценной репетиции — была просто кошмарная связь по скайпу, постоянно лагало. С двумя актрисами надо было скомпоноваться, но у одной в скайпе появлялись какие-то компьютерные артефакты, у другой постоянно экран на телефоне поворачивается, у нас ребёнок орёт. Такой стрессовый момент был. Надо было делать видео, а Лена очень хорошо делает видео, и она очень хорошо делает сложные костюмы. В общем, я предложил ей это сделать, мы начали работать, обсуждать, и так появилась эта форма.

 

Елена: Женя, действительно, предложил структуру всего этого, обсуждали потом наполнение, и уже потом я занималась чисто технической стороной.

 

То есть видео, получается, целиком ваша работа?

 

Елена: Да.

 

Евгений: Самая большая часть моей работы заключалась в том, как переслать реквизит из Красноярска в Москву. Это была авантюрная штука, даже целая эпопея. Я попросил одного своего знакомого, который тоже ехал на поезде в Москву, но у нас с ним не получилось состыковаться, потому что он себя плохо чувствовал, уснул и не смог выйти на станции, а поезд стоял всего две минуты. Я там ему кричал... Потом я кинул клич в фэйсбуке, договорился с какими-то чуваками. Короче, в конце концов, получилось всё отправить, и я очень счастлив. Меня постоянно спрашивают, мол, «Любимовка» — это же где все просто сидят на стульях и читают пьесу, зачем так заморачиваться? Что, в Москве кокошников нет? Как будто я не знаю, что такое «Любимовка». Ребят, я постдраматург вообще-то, я знаю, что творю.

 

Я как раз и хотела спросить, почему так необходимо было передать этот кокошник? Костюмы, маски?

 

Евгений: Потому что мне хотелось по всем этим штукам передать уникальность нашей встречи. Встречи нас с Леной и Димы, встречи нас с Леной с этой пьесой, потому что, как это часто бывает в нашей практике перформанса, мы специально для какой-то одной акции, для какого-то одного спектакля делаем кучу всяких вещей. Да, они существуют только в один момент, что, по-моему, очень классная практика. Это как когда монахи делают большие мандалы из цветного песка, и это красиво. Ну и потом кокошник очень крутой.

 

Дмитрий сказал, что специально не будет вас трогать и вмешиваться в рабочий процесс. Это помогло вам?

 

Евгений: Да мало того, что помогло, мы ещё и сами вовсю его «потрогали». Я говорю: «Дима, я не могу проконтролировать, как всё будет происходить в Москве, поэтому ты нужен нам на свете и на звуке». Я пересылал ему файлы, и он должен был сидеть там и модерировать. Я правда не знаю, посмотрел ли он видеофайлы заранее, он не говорил, но, по-моему, это нормальная история, когда просят драматурга самого читать, участвовать в читке или каких-то технических моментах. Дима вообще молодец. Самый добрый человек во вселенной.

 

В дальнейшем хотели бы работать с этой пьесой?

 

Евгений: Мы подумывали. У нас в читке была часть, которую читали девушки, а мы хотели сделать вообще из всей пьесы видео и залить на ютуб.

 

Елена: Да, мы подумывали сделать видео-арт на пьесу.

 

Евгений: Да, видеопоэзию. Видеодраматургия — тоже хорошая тема.

 

Юлия Глухова

Фото: Юрий Коротецкий и Наталия Времячкина