Интервью с драматургом Михаилом Чевегой

 

Михаил Чевега – поэт, не так давно заглянувший в область драматургии. Его первая пьеса «Колхозница и рабочий» была оперным либретто, написанным на заказ. В прошлом году её прочитали на «Любимовке», и тогда же на обсуждении один из арт-директоров фестиваля произнес заветную фразу: «пьесой может быть всё, что автор ею называет». Эти слова вдохновили Михаила в новом драматургическом тексте объединить часть ранее написанных стихотворений, распределив их между несколькими колоритными персонажами. Так появилась пьеса «Жизнь замечательных», о зарождении которой мы побеседовали с её создателем.

 

 

«Жизнь замечательных» написана не на заказ, и этим отличается от ваших предыдущих заходов в драматургию.

 

Это полушутейный, по большому счёту, проект. «Жизнь замечательных» была создана в пандан мнению, что «пьесу можно сделать из чего угодно, лишь бы автор считал это пьесой». В какой-то мере она получилась, но надо разобраться со способом подачи этого материала, потому что он требует особого внимания и глубокого продумывания. Я сейчас говорю не про ребят, которые делали читку, а про своё видение пьесы и её существования в театре.

 

Какой формат сценической постановки, на ваш взгляд, способен раскрыть потенциал этого текста?

 

Главное, при постановке нужно забыть, что это стихи. Всё, что написано, надо проживать, а ритмическая структура сама проявится. Это достаточно сложная психологическая задача, потому что когда люди видят, что строки расположены в столбик, то, читая их, мысленно встают на табуреточку. С этим надо работать.

 

Пьеса «Жизнь замечательных» включает в себя стихотворения из одноимённого сборника, который вышел совсем недавно. Что было первично: объединение текстов в книгу или импульс написать пьесу?

 

Книжка, конечно, была первична. В октябре мы её презентовали в Боярских палатах и мне подумалось, что было бы здорово не просто читать эти стихи, а сделать из них театральный эскиз.

 

В итоге, в пьесу вошли далеко не все стихотворения из сборника. По какому принципу они отбирались?

 

В пьесе довольно неочевидная структура, но она там есть. Какой-то Паша из первого стихотворения рифмуется с Павлом Ивановичем из последнего – эти милые ходы сами проявляются на протяжении пьесы. А основной принцип объединения текстов – возникающее в ряде стихов единоголосие, которое можно соотнести с одним типом характера. Например, человек с портфелем произносит стихотворения, написанные в разные годы по разным поводам, но они все вполне ложатся в характер чувствующего предпринимателя. Примерно то же самое происходит с человеком в майке Pulp Fiction. Он постоянно мыслит образами, картинками. Он кинематографист – это его профессия и одновременно боль. Похоже выстраивались характеры остальных героев. Плюс я смотрел, чтобы персонажи разговаривали друг с другом даже при отсутствии ситуаций прямого диалога. Стихотворная пьеса всё же живёт немного по другим законам, нежели прозаическая.

 

У меня сложилось впечатление, что в пьесу вошли стихотворения, связанные лейтмотивом признания в любви Москве. Недаром в тексте появляется так много топографических деталей столицы.

 

Это свойство не только пьесы. У меня такая особенность: я московский поэт и очень люблю Москву. Я ещё не все стихотворения, связанные со столицей, туда воткнул: какие-то хорошие стихи просто не вставали в пьесу, поскольку были повествовательными, а не моноложными. А мне было интересно объединить высказывания от первого лица, чтобы персонажи произносили свои мысли посредством прямой речи.

 

Наверное, всех, кто слушал читку, волновал вопрос, кем является Пётр Евгеньевич, объединяющий вокруг себя всех остальных героев.

 

Ну это же пьеса! В том и прелесть, что его можно трактовать по-разному. Для того, кто будет работать с этим текстом, открыт простор для интерпретаций. И лучше бы сохранить неоднозначность трактовок. Ведь не интересно, если тебе сразу будут объяснять: вот ангел. Или психотерапевт. И что? А так ты будешь думать, заниматься мыслительной работой – мы же для этого ходим в театр, а не для того, чтобы нам всё объяснили.

 

Какова сценическая судьба вашей первой пьесы «Колхозница и рабочий»?

 

6 июня, в день рождения Пушкина, мы отыграли премьеру на экономическом форуме в Петербурге. Там в центре дизайна ArtPlay есть ангар с огромными потолками, метров тридцать, и в нём была поставлена эта опера. Московская премьера пройдёт 19-го октября в Зарядье, то есть уже через месяц её можно будет увидеть.

 

В Зарядье вы недавно работали и над «Кармен»?

 

Моей задачей было написать драматические монологи для Хосе, который находится в некоем странном пространстве – на пороге смерти или в условном чистилище, откуда не может выбраться ни назад, ни вперёд. Я написал семь драматических стихотворных монологов, которые перемежаются балетом в постановке Владимира Варнавы и классическими оперными партиями из «Кармен». Вместе их собрал Максим Диденко.

 

Процесс работы над обеими операми подразумевал ваше тесное сотрудничество с режиссёром? Как выстраивался творческий процесс?

 

Нет, они обе создавались вне тесного контакта. «Колхозница и рабочий» писалась вообще без общения с режиссёром. Это была задумка Павла Каплевича, он обозначил идею – оживить памятники – и наметил пунктирные направления. А дальше уже я эту историю придумывал самостоятельно. Павлу понравился результат, и потом замечательный композитор Владимир Николаев написал на текст музыку. Итоговый вариант выглядит очень живо: поп-, панк- и буфф-опера. При этом есть какая-то нежность – всё, как я люблю.

 

В последнее время вы плотно работаете с театром. Велика ли разница в творчестве поэта и драматурга? Есть ли особенности драматургического мышления, творческого процесса?

 

Скажу честно, не кокетничая: я не считаю себя драматургом. Но, по умолчанию, раз я дважды попал на «Любимовку», то стал «поэт запятая драматург». По большому счёту, это, конечно, не так. Поэтому я не могу рассказать о секретах драматургии: мне известна лишь небольшая их часть. Поэтическая драматургия, конечно, отличается от обычной, потому что стихотворный текст работает ассоциативно. Он апеллирует к животу или к сердцу, но остаётся и в голове. У кого-то была хорошая мысль, что «поэзия – это чудесный десант, который высаживается на территорию противника, захватывает важные объекты, приносит с собой культурный багаж и заполняет им территорию». Примерно так она работает с мозгом, когда попадает в нашу голову. Поэзия действует ошеломляюще быстро и точно, поэтому стихотворения – морские котики культуры. В них мы словами пытаемся выразить то, что вербально передать трудно, но если поэтический текст заставляет что-то почувствовать – значит, задача поэта выполнена, а если нет – либо стихи не попали в человека, либо я не справился.

 

Не мешает ли театр проникновению зрительского внимания в отдельные стихотворные тексты?

 

Нет, строй моей поэзии достаточно сценичный. Конечно, я могу читать стихотворения сам: в своей манере, со своим интонированием. Но это могут делать и профессиональные артисты, их только надо обучить работать с поэтической формой в спектакле. Это интересная задача, потому что постановки поэзии существуют, но обычно это конфуз: актёры читают стихи в традиционном ключе и это очень скучно. Конечно, есть и удачные варианты. Андрей Родионов с Катей Троепольской делали в мастерской Рыжакова «#Честихи: любить». Он собран по принципу капустника, но сделан тонко, потому что поэты понимают, как работает стихотворная форма. В спектакле постарались уйти от условной табуреточки и сделать так, чтобы актёры проживали то, о чём говорят, пропускали через себя, через сердце.  Поскольку на сцене мало большой поэтической формы, то это интересный задел. Андрей правильно сказал на обсуждении моей читки, что мы как первые люди на луне, кроме нас в поэтической драматургии особо нет никого, поляна пуста. Хочется, чтобы приходили поэты и работали с большой театральной формой, а режиссёры бы это ставили.

 

Андрей Родионов на обсуждении поднял интересный вопрос о присвоении персонажам авторского голоса, если в текст пьесы включаются ранее написанные стихотворения. Вы как-то отделяете произведения, отдаваемые своим героям, от собственных?

 

Андрей говорил, что для него это трудно и он не может вернуться к отданному стихотворению, оно как отрезанное. У меня такой проблемы не возникает, в моей голове произведение живёт как отдельно, так и вместе с персонажем. Я пишу много стихотворений от первого лица и чрезвычайно часто внедряю их в большие проекты. Когда персонажи всё время говорят стихами, а потом уходят в лирические монологи, потому что ты даришь им свой ранее написанный текст от первого лица, получается здорово. Мне это совершенно не мешает и никоим образом меня не тревожит.

 

Если говорить о процессе рождения произведения, есть ли какие-то условия, необходимые для творчества?

 

Нужно хотя бы относительное спокойствие. Конечно, обычные стихи могут появиться в любое время. Ты же не ходишь, не думаешь: «Я хочу написать стихи…» Они обычно сами случаются. Что-то зацепило – строчка, ритм, шум – и ты потихонечку начинаешь его проявлять как фотографию. Это может произойти в любое время и в любом месте. А крупная форма – это уже ремесло, которое требует времени и достаточно серьёзных усилий, энергозатрат. Поэтому обычно я просыпаюсь в пять или шесть утра и, пока мир спокоен, могу пару часов поработать над текстом, прежде чем погрузиться в общую суматоху.

 

Следите ли вы за творчеством современных драматургов и поэтов и важно ли это для развития собственного творчества?

 

По мере сил слежу, отношусь к этому с большим интересом и вниманием. Отслеживать поэтическую драматургию вообще крайне легко, потому что ею занимается буквально несколько человек. Я стараюсь ходить на все поэтические пьесы, которые приходят на «Любимовку», а если не попадаю, то обязательно смотрю их в записи. Поскольку меня прибило к театру, и я теперь занимаюсь им, то он стал мне интересен сам по себе: как в нём всё происходит, какие могут быть ходы и течения. Поэтому «Любимовка» – это прекрасная институция, которая помогает узнаванию и знакомству с современной русской драматургией.

 

Отмечаете ли вы какие-то тенденции в фестивале этого года?

 

Чтобы отметить тенденцию, нужно сравнить с тем, что было до того, а я тут совсем новичок. Есть то, что меня цепляет. Например, как Волкострелов сделал пьесу Пряжко «Комитет Грустящего Божества». Этот сплав читки и текста – самое большое удивление от «Любимовки». Если б я читал эту пьесу с листа, то не так сильно обратил бы внимание на те же песни. Когда в тексте просто указаны названия треков и отмечено, что они поются полностью, сколько времени мы этому отведём? Секунд пятнадцать, чтобы пробежать глазами. А когда эти песни звучат из колонок минут восемь при точно играющих артистах – это совсем другая история.

 

Анна Юсина

Фото: Юрий Коротецкий и Наталия Времячкина