Интервью с драматургом Дмитрием Тарасовым

 

«Воскресенье/Воскресение» — пьеса, одна из ценностей или даже главная ценность которого заключается в документе, лежащем в основе. Это дневник бабушки автора. Из выбранных отрывков и деталей жизни автор выстроил свой рисунок, наделив его звучанием. Об этой работе с дневником и о своём профессиональном и жизненном пути рассказывает Блогу «Любимовки» автор пьесы Дмитрий Тарасов.

 

 

Расскажи о себе: что преподаёшь, как связан с театром, пишешь ли пьесы?

 

Думаю, мой профессиональный путь начался с того, что у меня было два эскиза в БДТ на лаборатории «Зеркало сцены» – по профессии я режиссёр. Куратором той лаборатории был Александр Артемов, он режиссёр в БДТ, там поставил «Фунт мяса», и у него свой независимый театр «ТРУ». Лаборатория была посвящена главам из книги Товстоногова «Зеркало сцены», с которыми я и должен был поработать. И многие или брали материал, или писали свой. Я написал свой, он про русалку с Крайнего Севера. Лаборатория там прошла успешно, и Саша сказал мне: «Пиши, Дима. Ты можешь писать». Потом была вторая лаборатория в мае, на ней представлялась как раз эта пьеса, но не так, как сейчас, а без редакции. И та лаборатория не получилась у меня в силу миллиарда сложившихся обстоятельств. Тема пьесы одна — старушка с Крайнего Севера, четыре года, но почему-то повылезали дыры с сыновьями, с Чечней... В общем, это был не календарь, а одиночная история, какая-то тоска по детям, по кому-то ещё, в эту сторону. Не получилось истории, была нудистика. Я понял, что текст сам по себе хороший, но нет никакой режиссёрской изюминки, нет решения, поэтому встал вопрос календаря, или Жизни, которая конфликтует с бабушкой. Или, может, бабушка конфликтует с ней. А может, они и вовсе не конфликтуют. Мне стал интересен именно вот этот процесс, потому что драматургия — это, в первую очередь, конфликт. А потом меня просто пригласили в Архангельск, там я и преподаю.

 

Есть ли у тебя ещё пьесы? Считаешь ли ты себя драматургом?

 

Теперь, видимо, уже придётся. Сейчас я глобально начал писать двухактную пьесу, но не знаю, что из этого получится. Моя пьеса была написана по-дилетантски, я писал её как режиссёр, скажем так. В ней не было исходного события, например, а в июне я успел поучиться у Ярославы Пулинович, которая рассказала мне, что такое исходное, что такое поворотное событие, что такое конфликт. На той лаборатории под её руководством я написал пьесу, которая, скорее всего, будет в проекте «ЛитРес: чтец». Этот текст называется совершенно смешно – «Как Аня с Пушкиным повстречалась». Тоже необычная форма, там глухонемая девочка, она из Выборга, очень хочет посмотреть место дуэли Пушкина, её путешествия и разговоры с самой собой. И вот сейчас, получается, четвёртую пьесу я пишу, хочу закончить за два месяца.

 

Как ты пришел к «Любимовке»?

 

Это смешная история. Я написал пьесу, и в апреле везде в социальных сетях стали писать: «Осталось 3 дня до конца «Любимовки». Отправь свою пьесу!» Ты открываешь любую социальную сеть — везде написано. И я не знаю, почему так получилось, но я подумал, что, может, фестивалю не хватает материала. И для количества отправил. Когда объявили шорт-лист, и, конечно, я там себя не обнаружил, я подумал: «Ну а как ещё?» Потом оказалось, что прислали 756 пьес...

 

 

То есть ты вообще не думал, что пройдёшь?

 

Нет, для меня всё это вообще сказка. Я очень и очень люблю пьесы Светланы Петрийчук, Андрея Иванова. Когда ты приходишь сюда и здесь они, живые люди, — это как встретиться со знаменитостями. Всё равно нас учили, что литература первичнее, драматургия первичнее для режиссёра, то есть надо к тексту относиться бережно. А здесь мне говорят: «А! Дмитрий Тарасов, вы драматург?», а я такой: «А драматург ли?» — «Где можно ещё ваши пьесы прочитать?», и я такой: «Да вроде... почитайте пьесы Андрея Иванова, например, у него там есть сайт и так далее». Поэтому, для меня это чудо.

 

Расскажи подробнее про дневник.

 

Я с детства любил эти дневники, точно знал, что бабушка их пишет. Не знаю для кого. Для себя? Этого я никогда не узнаю. Я точно знал, что в этом есть какая-то жизнь, фиксация жизни; там есть дневники за 1992 год, дневники за 1998 год. и я точно знал, что эти дневники — уже целое произведение искусства. Они к тому же ещё и цветные, подчёркнутые разными цветными линиями. Было бы круто добиться проявления этого в каком-нибудь показе, например, показать, что воскресение — это красное, и так далее. Я хотел отдать дань памяти, потому что не успел попрощаться с бабушкой. В это время я учился, и меня мастер не отпустил на похороны, поэтому я таким образом решил закрыть гештальт прощания с ней, что было очень важно. это как период взросления, она привила мне какую-то религиозность. Если очень грубо говорить, для меня это была арт-терапия. То, что сейчас пьеса на «Любимовке» оказалась — это какое-то чудо.

 

Ты и есть тот самый Дмитрий в пьесе?

 

Да! Там, в анимации, в читке, и лицо моё было вообще-то. Но материал купирован жёстко по режиссёрскому принципу, то есть по темпоритму.

 

Почему для тебя было важно сохранить этот ритм?

 

Наоборот, не сохранить, а увеличить. Первый год, 2009-й, очень длинный, а каждый следующий год всё короче и короче. Во-первых, потому что зритель устанет смотреть одно и то же, а во-вторых, потому что героиня пытается бежать за жизнью. Там есть прямая метафора — вот она упала, и вот она потом начинает держаться за неё, за эту Жизнь. Наверное, с поломанной рукой она не особо может побегать за Жизнью. Мне очень важен был выход в космос с Богом, потому что в конце героиня уже не говорит: «Алоэ-Баня-Пастырь-Воскресение», а она уже говорит про Господа и про высшие формы. Она поняла, что не успевает за Жизнью, она начинает возноситься туда.

 

В самом дневнике был такой же переход от бытового к божественному? Или ты специально купировал текст так, чтобы достичь такого эффекта в пьесе?

 

Очень тонкая грань. Это же драматургически специально выстроено, что, например, сразу три вещи про Бога идут подряд, что меньше Воскресения именно в этом году. То есть мы всё сужаем, и она, эта мысль про Бога, вычищается. В самом дневнике обычные четыре года: вот февраль, вот март, каждодневное что-то. Мне очень важно было, чтобы осталось только божественное. В любом случае, это не полностью перевод дневника в пьесу, а я всё-таки над ней работал.

 

Почему именно «Алоэ-Баня-Пастырь-Воскресение»? Что-то ведь стоит за этими точками календаря, символами?

 

Сочетание «Алое-Баня-Пастырь-Воскресение» выстроено по фонетике, это звукопись, поэтика, тут нельзя по-другому. И потом, я так выстроил, что в повторяющихся деталях и есть её календарь. Конечно, есть символы. Это так и работает. Когда всё соединяется, когда баня, например, — это очищение. Можно было бы и другие слова использовать, героиня не только алоэ поливает, но и золотой ус. «Алоэ-Баня-Пастырь-Воскресение» — это как два слога, даже один. И даже в самом эскизе, в самой читке, которую я в Архангельске делал, каждый человек отвечает за свою часть. Это очень красиво ритмически получается. Там ни убавить, ни прибавить. Пьеса жёстко темпо-ритмически выстроена, очень жёстко.

 

С режиссёром удалось пообщаться?

 

Да, мы по скайпу общались. Я сказал ему, что всё, что с этой пьесой я хотел — я сделал. Мне очень хотелось бы посмотреть, как сделает её он сам. Как другой режиссёр, с другим видением, с другими актёрами увидит её; мне хотелось проверить пьесу на работоспособность. Может быть, это только мой спектакль, или это, действительно, текст, который может быть спектаклем другого человека. Возможно ли вообще другое режиссёрское решение этой истории. Я сидел, не шелохнувшись, потому что проверял. Когда на обсуждении сказали, что это «горячий текст», это куда-то попадает, я понял, что, значит, текст всё-таки рабочий, через какую бы интерпретацию режиссёрскую он не проходил. Мы с Женей общались, и самое приятное было, что я ему не мешал. Это была проверка текста для меня в первую очередь. Всё вроде сработало, смотри.

 

Юлия Глухова

Фото: Юрий Коротецкий и Наталия Времячкина