О читке пьесы «Воскресенье/Воскресение»

 

Есть люди, которые не знают о том, что жить им осталось лишь сколько-то лет, которые не боятся смерти или вовсе не думают о ней, но блуждают среди бытовых подробностей окружающего мира, иногда цепляясь за зазор между модальностями, оставаясь там неотменимыми, зримыми. Есть Нина. Есть Жизнь. Между ними, согласно авторскому комментарию, «баттл». Жизнь «подкидывает» Нине привычные явления и детали простой действительности, которые складываются в поэтику скромного бытия: С Новым годом! Полить золотой ус. Похороны Сергею. Алоэ. Баня. Пастырь. Воскресение.

 

 

Жизнь задаёт ритм. Нина старается успевать.

 

Пьеса «Воскресенье/Воскресение» — это поэтика последних четырёх лет жизни одного маленького человека. Детали, дни календаря, имена, происшествия, — среди всего этого Нина, она всё-таки одна, то есть звучит только её голос — отмечает себе то, что важно, о чём подумала, что заметила, что произошло. Да, это состязание за право успеть своё, попытаться чуть замедлить ход времени, событий и удержаться за то, что важно. «Баттл» с Жизнью за саму жизнь?

 

Читка начинается с видеоряда. Тикают часы в тишине, проезжает поезд, на экране меняются картинки — изба, церковь, которая потом превращается в свечку, тот самый золотой ус, портреты ушедших людей; транслируются слова пьесы (песни?) Так проходит сценический год. Следующие два «проживаются» уже на сцене, где две героини: немолодая женщина в чёрном балахоне с пелериной месит тесто в миске, а рядом с ней восседает позолоченное Божество с выбеленным лицом в огромном кокошнике, и диктует своё «Алоэ-Баня-Пастырь-Воскресение», и ждёт, когда настанет время надеть на лицо героини посмертную маску, и посыпает её волосы мукой. Всё завершается ещё одним анимационным рядом, более сжатым, коротким, который сопровождается одиноким стуком метронома.

 

В реальности женщины по имени Нина уже нет. Есть люди, которые ей были дороже всех. Есть сохранившиеся из дневника слова, записанные ею тогда, слышимые и читаемые нами сейчас.

 

Алоэ-Баня-Пастырь-Воскресение.

 

Полина Бородина:

— Мне хочется поздравить Диму с режиссёром, это невероятная удача, вы нашли друг друга. Самое главное, во Fringe-программе много холодных текстов, а это — очень тёплый, горячий текст, и для меня в этом главная его ценность. В нём есть какая-то простота и при этом новый подход, как можно по-новому работать с документальным текстом. Мне показалось, что это законченное произведение искусства, когда действие перешло в ряд перформанса. Текст, который произносится актёрами, для меня слабее текста, который я вижу на экране, настолько он самодостаточный и настолько мне хватает его самого по себе, что немножко я эту энергию потеряла в момент перформанса, но потом в неё вернулась. Я вспомнила, когда в последний раз ловила подобное ощущение, то есть когда понимаешь, к чему всё идёт — когда читала блокадные дневники. Я читала их с похожим ощущением какого-то трепета, страха, понимания конца. Ты обрекаешь себя, как читатель, на очевидную эмоцию и боль, понимаешь, к чему вся эта история идёт. Одновременно с этим здесь была большая красота и мудрость, а Нина совершенно прекрасная.

Надежда Овчинникова, драматург:

— Наверное, каждый вспомнил своих бабушек, мам. У меня мама два месяца терпела боль в руке, никак не могла пойти к врачу, и бабушка у меня вела подобный дневник, она писала там, например: «солнце, столько-то градусов». Было очень страшно, очень больно переживать этот текст.

Дмитрий Тарасов, автор пьесы:

— Это в самом деле дневник, исторический документ, с которым я поработал. У меня режиссёрская лаборатория в БДТ и мне сказали что-нибудь написать. А что можно лучше всего написать? Я очень люблю театр.doc, и я подумал, что документ — вот что можно сделать. Так как лаборатория была режиссёрская в первую очередь, то я должен был работать с дневником как режиссёр. В пьесе всё время повторяется «Алоэ-Баня-Пастырь-Воскресение» — это календарь. Я, может быть, неправильно назвал это жизнью, потому что, скорее всего, это именно календарь. И это отношение к нашим северным вещам, когда идёт смешение религии и язычества — мне очень хотелось поиграть с этим. При этом документ сильно купирован, необходимо было передать, что Нина не успевает за жизнью. Последние годы точно так же были зафиксированы. Мне очень важно было начало, 2009-й год более подробный, чтобы мы попытались понять, кто кому брат, кто кому сват и так далее. Заметили то, что мне очень важно было: непонимание, когда она умрёт. Рука сломана, вот сейчас, ты думаешь, она умрёт, а там ещё три года. Для меня было важно здесь то, как много всего происходит в голове у человека советской формации. Выстраивается и собственный календарь, и при этом добавляется современная повестка: День рождения Путину, День рождения Гагарину — это всё книга жизни, календарь всё, что угодно.

Саша Астров, драматург:

— Вопрос кураторам: почему этот текст именно во Fringe-программе?

Александр Родионов, драматург:

— Потому что Fringe-программа — это программа прекрасных пьес. А ещё Fringe-программа — это программа, в которую справедливо включены пьесы, которые вдруг становятся активными вне нашего привычного фокуса. У нас есть очень большая территория обзора, нашего внимания, когда мы пишем, когда мы ставим, когда мы смотрим как зрители — у нас есть то, на что мы обращаем внимание в театре. Есть какие-то зоны, которые или становятся зонами нашего автоматизма, то есть мы перестали замечать это, нечто это, или которые мы воспринимаем как слишком близкие. На мой личный взгляд, всё, что в театре пробует занять как главную, как важную любую из этих невидимых, но существующих зон, драматических зон, зон действия, заслуживает того, чтобы попасть во Fringe-программу. Fringe-программа не означает программа странных пьес. Это означает только предложение вам, драматургам, написать текст, не вызывающий никаких совпадений, в самом лучшем смысле, с нашим обычным вниманием зрительским. Fringe-программа — это возможность для вас, для драматургов, прямого внимания. Вспомнить о том, что драма может твориться и в каких-то ещё зонах, будь то что-то, что происходит в зрителе, что происходит помимо реплик, в паузах или что-то иное. В данном случае с вами заговорил отрывной календарь. Но он заговорил без помощи посредника, он заговорил не как суфлёр, который шепчет оживающей женщине, он сам говорит. Для меня величие работы автора этой пьесы было в способности дать нам, как Полина говорила, горячее чувство этой большой-большой любви автора к этой женщине. Это знакомый нам всем вид литературы, когда ты почему-то начинаешь адски любить какую-то огромную, бестолковую, безымянную, точнее с именами, но без значимости имён, семью, и ты реально начинаешь заморачиваться с тем, кто кому родственник, и болеть за то, кто выживет после очередного какого-то дурацкого мелкого события, а кто нет. Это странный эффект саги, который перед тобой рождается из маленькой бумаги. И величие автора в том, что, чувствуя эту любовь, автор удерживается от того, чтобы начать её анимировать. Мы имеем право с вами смотреть видео-арт, смотреть, как девушка в золотой кофточке мажет другую мукой и много, что можем выискивать из этой ситуации, потому что автор от этого воздержался и сберёг нам свою непереработанную в обычную драму любовь.

Вера Золотарёва, драматург:

—Я так понимаю, что после перформанса с артистами есть ещё несколько лет жизни бабушки. И здесь есть один нюанс, который ослабляет у меня, как у зрителя, восприятие финала: когда Жизнь надевает на Нину вот эту гипсовую маску, кажется, что она уже умерла, и дальше просто продолжаются её молитвы о внуках, обо всех. А тут ты понимаешь, что нет, это не молитвы, это дневниковые записи дальше идут. Сбоит немножечко финал в таком восприятии, было бы лучше с точки зрения восприятия, если бы эта гипсовая маска наделась в самом финале, когда уже жизнь закончилась. Может быть это было бы сильнее? Может быть это как-то остановилось бы, то есть закончилось всё и закончилась Нина?

Пётр Кобликов, постоянный зритель фестиваля:

— Мне показалось, что композиционно сделано весьма совершенно: начинается с этих движущихся изображений, затем возникает ну просто театральное действие, костюмированное, с реквизитом, и потом завершается опять скорой, сжатой последовательностью изображений. Потихонечку стягивается движение в финал, и вот он сам финал. Знаете, ведь эта маска — это посмертная маска. И когда она надета на актрису, занятую в роли, безусловно, главного персонажа — вот он, финал. Дальше уже обрывочные несколько слов. Было трогательно то, как дневник воспроизведён с сохранением неправильности фразеологической, лексической, и совершенно очаровательное День рождения не «кого», а «кому». Вот она настоящая деревня. Это очень точно схваченная реальность. Оно на самом деле так. Люди, которые ищут мудрость для себя, естественны. Не придумано-обретённы, это естественное для них обретение мудрости, мудрости веры.

Андрей Родионов, драматург:

— В воскресенье утром я спал в аэропорту в Красноярске. Вдруг меня будит жена. Она говорит: «Ты знаешь, я вызвалась отвезти, поскольку была проездом в Красноярске, кокошник один, но почему-то его не взяли. Не приняли. Теперь я в замешательстве, обещала помочь людям». И действительно, я звоню человеку и говорю: «Ну нету сил у нас никаких взять ваш кокошник, ну простите, пожалуйста». Он говорит: «Ну тогда ведь на «Любимовке» читки не будет». Я говорю: «Значит, не будет». И заснул. И я открываю глаза и вижу перед собой во всём белом со строгим взглядом Дмитрия Волкострелова. С кокошником. Он, значит, это дело всё взял сам на себя. Так выпьем же за спасение сегодняшней читки.

Дмитрий Тарасов, автор пьесы:

— В последний год в основном идут молитвы, потому что всё шло от бытовому к небесному. Мне очень приятно, что над этим текстом поработал режиссёр, Женя, потому что я в первый раз увидел текст со стороны, и вообще все эти комментарии для меня очень важные, потому что у меня есть своя читка, мы со студентами её сделали, и весь календарь читают четыре человека. И пьеса становится более полифоничной. А вообще мне безумно приятно здесь оказаться, спасибо вам.

 

Юлия Глухова

Фото: Юрий Коротецкий и Наталия Времячкина