Про читку пьесы «Конкретные разговоры пожилых супругов ни о чём в маршрутке №75»

 

Fringe-программу «Любимовки-2019» открыла читка по пьеса «Конкретные разговоры пожилых супругов ни о чём в маршрутке №75» молодого драматурга из Челябинска Павла Седова.

 

 

Для кого-то один из самых ожидаемых дней «Любимовки» – это день, в который проходит fringe-программа. Читки fringe невозможно описывать/анализировать/давать им объективную (даже с примесью субъективного) оценку, не учитывая специфику этой «рубрики». Пока что зритель в большинстве своём мало подготовлен к такого рода пьесам, к читкам таких пьес, к спектаклям по таким пьесам, так как привык понимать происходящее. И это понимание напрямую вытекает из авторского замысла, когда автор создает своё произведение так, чтобы замысел в разной степени вырисовывался. Так как подобные пьесы претендуют на звание драматургической основы театра будущего, а уже ни для кого не секрет, что под театром будущего (и даже уже настоящего) имеется в виду постдраматический театр, то и пьесы fringe-программы вполне можно назвать постдраматическими; и, что даже наиболее существенно, постдраматическими являются и читки по ним. Жанр читки здесь расширяется до постдраматического спектакля.  

 

В этом случае театр начинается совсем не с пресловутой вешалки, а с названия пьесы/спектакля. «Конкретные разговоры пожилых супругов ни о чём в маршрутке №75». У постдраматических пьес, читок и спектаклей вообще есть тенденция к длинным названиям, очень абстрактным или, наоборот, очень конкретным, как в данном случае. В общем-то, из названия понятно более чем, что будет происходить; ключевая фраза здесь – «разговоры ни о чём», то есть это уже отсылает нас к ситуации коммуникативной неудачи, диалогической пустоты. К пьесе организаторами фестиваля дано краткое описание: «Скромное жизнеописание в форме четырёх содержательных диалогов о самом главном». Отбрасывая своё знание текста пьесы и вспоминая себя тогдашнюю, ещё не знающую, что будет увидено и услышано, могу сказать, что словосочетания «скромное жизнеописание» и «содержательные диалоги» здесь противопоставляются друг другу, что порождает лёгкую (пост)иронию; складывается ощущение, что содержательность диалогов будет достигаться вовсе не за счёт наполненности смыслами и прочее, а за счёт совсем иного приёма.

 

Конечно, уровень насмотренности у каждого зрителя/участника действия разный, и отбросить все свои опыты просмотров/участия в различных перформативных действах сложно. Потому я берусь описать ощущения и впечатления по мере их возникновения. Я не вижу пока иного варианта, кроме как передать своё собственное зрительское ощущение.

 

Итак, мы находимся в зале. Исполнители Борис и Ольга Павлович сидят на высоких стульях, перед ними стоят микрофоны и ноутбук. Центральная часть сцены залита оранжевым светом, зрительный зал – тоже (в этом есть определённая задумка, но какая именно – в интервью с создателями). Вдруг начинает звучать странный саунд, который абсолютно невозможно охарактеризовать известными человеку словами, так как он однозначно не похож ни на какие звуки, существующие в природе, и может лишь вызывать у каждого свои ассоциации (об этом подробнее в интервью с режиссёрами и композитором). Но некоторым в зале этот звук неприятен настолько, что они закрывают уши и морщатся. Да, звук был громкий и высокочастотный, но постепенно он менял свою частоту. Меня он не раздражал и вызывал ассоциации со стрекотом насекомых и со звуком поломанной техники, похожим на монотонное гудение. Вдруг звук останавливается, и исполнители произносят отрешёнными и не выражающими ничего голосами пару реплик. Снова звук, долгий, надоедающий, занудный. Опять прерывается, снова пара реплик, снова звук, несколько взглядов исполнителей друг на друга. Глаз отвести от этой, казалось бы, незамысловатой картины со странной озвучкой, невозможно, она засасывает, затягивает, хоть и кажется бессмысленной, бессодержательной. В какой-то момент появляется неприятное чувство собственной тупости и неспособности к верному восприятию происходящего: наверняка тут явно заложено нечто большее, чем ты сейчас способен воспринять. И вот здесь именно эта мысль и мешает в полной мере подключиться к происходящему. Приходится выключать анализ (пытаться выключить анализ) в своей голове, сосредоточиться на ощущениях, ассоциациях, своих собственных, личных и неповторимых. Вопросы «а почему именно так?» и «что же хотел сказать автор?» здесь абсолютно нерелевантны. Ответ – не более того, что вы сами увидели.

 

В процессе обсуждения выясняется, что у читки был чёткий временной регламент – 25 минут, как и указано в начале текста пьесы. Но в тексте не указано, сколько времени проходит между репликами, и решить эту задачу взяли на себя постановщики. Звуковая партитура написана таким образом, что в ней были паузы для реплик исполнителей, то есть продолжительность звуковых отрезков между репликами была зафиксирована. На ноутбуке перед исполнителями велась звуковая партитура, поэтому они точно знали, когда говорить.

 

Примечательно то, как воспринимается граница между реальной действительностью и её неизбежным преломлением. Однако если в документальном театре это граница максимально, насколько это возможно, преодолевается в том смысле, что производится попытка передать манеру разговора «донора», его интонацию, действия, которые он выполняет, то в театре нового типа упор делается на зрительское восприятие и зрительские ассоциации. Должно быть проживание ситуации – спектакль смотрится не ради раскрытия смысла, а ради проживания опыта. У зрителя возникает новый опыт. Акцент переносится с самого текста и позиции авторов на его произнесение в конкретном месте и времени, на взаимодействие с ним актёра и зрителя. Да и позиции как таковой у автора нет, он, скорее, просто наблюдатель. И фигура наблюдателя в подобных текстах становится чуть ли не ключевой, о чём Седов говорил и во время обсуждения, и в интервью. Конечно, ни в коем случае это не документальная пьеса и уж тем более не документальная читка (спектакль). Создатели читки не стремились в точности передать манеру разговора и поведения супругов, даже наоборот. Границы документального и фикциального размываются еще сильнее, реальное становится неотъемлемой на уже совсем ином уровне, физическом, очень осязаемом.

 

На этом этапе зрительского развития (без уничижительного оттенка) обсуждение таких вещиц с создателями необходимо даже не для того, чтобы они разъяснили, что произошло сейчас на сцене, а чтобы задали нужный вектор восприятия, помогли на время лишить себя способности к привычному анализу. Это своего рода реконструкция действительности, но посредством ощущений каждого, кто в данный отрезок времени присутствует на читке. Степень зрительского участия становится уже не художественно-эстетической, а созидательной.

 

Анна Лифиренко

Фото: Юрий Коротецкий и Наталия Времячкина