О читке пьесы Анны Макаровой «Светлое будущее»

 

Конфликт отцов и детей, ушедшей и восходящей молодости, протест против грязи и похоти, попытка подростков выжить в провинциальной безысходности – все это дебютная пьеса 18-летней Анны Макаровой «Светлое будущее», представленная 6 сентября на «Любимовке».

 

 

Евгений Казачков, арт-директор фестиваля, заметил:

– Эта пьеса и ее автор оправдывают название нашего фестиваля – молодой драматургии: когда приходит пьеса от 18-летнего человека, написанная им в 16.

 

И правда, на момент написания, автор была ровесником героям. Текст стал ее откровением и актом самотерапии.

 

Главный конфликт пьесы заключается в противостоянии 16-летней Насти и ее властной матери. Несмотря на однобокость образа, в железобетонной маме чувствуется надрыв и боль, которую она едва ли показывает близким. С мужем они давно живут в разных комнатах, только формально оставаясь семьёй. Она вечно попрекает его мнимыми изменами, хотя, как оказывается позже, долгое время изменяет ему сама. Вечера она проводит за бутылкой-другой вина и однажды вскользь упоминает, что больна, но никто не придаёт этому значения. А она действительно умирает, наблюдая, как её молодость расцветает в Насте. Мы ничего не знаем о прошлом этого персонажа, поэтому сложно говорить о её неспособности выразить любовь к собственной дочери. Неловкие попытки мы все-таки можем наблюдать в сцене в магазине, когда мать заваливает Настю горой «подходящей» одежды, и в её отчаянном желании удачно выдать дочь замуж, видеть её матерью и хорошей хозяйкой. Она словно пытается вылепить лучшую копию себя. Очевидно, что чувствует вину за то, что не смогла создать счастливую семью, наладить отношения с дочерью. Однако, не желая обнажать свою боль, она не подпускает к себе Настю, даже когда та идёт ей навстречу.

 

Настя бежит от угнетающей семейной действительности к пьяным посиделкам с друзьями. Ее тошнит от похоти, возможной между мужчиной и женщиной, о которой постоянно говорит мать, она мечтает о чистой любви Ромео и Джульетты. Манифесты, которыми мыслит героиня, превращаются в слепой бунт против окружающего мрака; а его достаточно: принудительный брак и ранняя беременность одноклассницы Мадины, попытка ровесницы покончить с собой на вписке, 11-дневный запой друга, который то ли притворяется геем, потому что влюблен в Настю, то ли и правда гей, которому остается только запивать свои проблемы «чем-то сорокоградусным». Всё это – действительность Насти и её друзей. В этом они просто пытаются жить: «Хорошо Рите. У нее в жизни жопа, она пару рюмок коньяка выпьет и улетает, а нас с тобой алкоголь не берет, и чё делать теперь?» В то же время Настя не оставляет попыток приблизиться к матери, несмотря на бесконечное давление с её стороны. Она испытывает необходимость в материнской любви. Проронив однажды в разговоре про кого-то: «Мама – это ж мама, какой бы она не была», Настя открывает нам свое истинное отношение к матери.

 

Главное событие происходит ближе к концу пьесы – из уст повзрослевшей на год Насти мы узнаем о смерти ее матери. Причём сама героиня узнает эту новость с похмелья после очередной вечеринки, и даже спустя время говорит о случившемся очень пусто, будто с облегчением. На самом же деле она вспоминает маму, плачет и пробивает ногами стену в её комнату. Довольно сложно отследить этот процесс, но Настя отказывается от своих идеалов, о которых кричала как с трибуны. Даже в истории Ромео и Джульетты она находит место для грязи и похоти. Действительность победила бунт? Скорее бунт оказался бессмыслен. Более интересный вопрос: ждёт ли Настю судьба её матери? Как и она в молодости, Настя «пьёт, поёт, видит красоту в окружающем мире». Сложно сказать наверняка. Во всяком случае, очередной Настин тост – за счастливое будущее.

 

Пьеса вызвала бурное обсуждение, которое превратилось в живую и продолжительную дискуссию.

 

Анастасия, зрительница:

– Я немного обескуражена тем, что девушка написала пьесу в 16 лет, потому что, несмотря на то, что я почувствовала молодую энергию, у меня возник вопрос к искусственности текста, стереотипности обсуждаемых тем. Образы главных героев не показались мне цельными, мне не понятны причины их поведения и в целом персонажи остались нераскрытыми. Для меня это была неудачная читка, можно было бы по-другому раскрыть этот текст, если бы не было таких откровенно детских интонаций протеста, которые использовали актёры. Тем более, этот протест совершенно не складывается внутри самой пьесы. Есть вопрос в аудитории, к которой обращена пьеса. Ее невозможно читать подросткам из-за цензуры, а для такого зрителя как я, человека 30 лет, в тексте слишком много несостыковок.

 

Противоположное мнение высказала драматург Надежда Овчинникова:

– Считаю, лучше сначала похвалить автора, чем сразу указывать на недостатки. О них она потом узнает. Мне очень понравился образ матери, я сама мать. Ни одной лишней фразы, все было прописано очень правильно. Я наоборот считаю, что пьеса хороша для подростков, я бы своим детям ее показала в подростковом возрасте. В тот момент в пьесе, когда я узнала, что мать умерла, у меня возникло сомнение и я подумала: «Ну все, сейчас пойдет морализаторство… Подросткам это лучше не смотреть, скажут – скучно». А никакого морализаторства не было, не было излишних страданий и показушности. Все настоящие, мне действительно понравилось.

 

Подхватил Олжас Жанайдаров, драматург, ведущий обсуждения:

– Там правда в конце очень интересный перевертыш в восприятии матери и дочери. Ведь на протяжении всей пьесы ты проникаешься сочувствием к героине, а мать вызывает антипатию, и в конце как раз происходит изменение, когда героиня узнает, что мать умерла и сообщает от чего. Ты сразу понимаешь, чем было обосновано ее поведение. Сразу становится резко жаль мать, а героиня начинает вызывать противоречивые чувства из-за того, что она так легко об этом рассказывает. То есть в самом конце схвачено очень точное настроение, и это важно для пьесы.

 

Саша Астров, драматург:

– Во-первых, мне показалось, что вы как автор не определились с тем, какая у вас использована лексика. В тексте было 5-6 матерных слов и каждый раз они резали мне ухо, хотя я вообще к мату отношусь спокойно. Нужно было определиться: либо современная жизненная лексика и тогда совсем матершинная, либо без нее. Еще я бы советовал поискать другой способ раскрытия персонажей: в тексте были моменты, где они сами рассказывают характеризующие друг друга истории. Там видна рука автора, это слишком простой метод. И насчет литературности текста: очень много образов и сравнений, при том, что иногда они не очень удачные. Как, например, с Джеки Чаном. Мне кажется, вам лучше ориентироваться на те образы, которые менее очевидны, они от этого более интересны.

 

Пётр Кобликов, постоянный зритель фестиваля:

– Событие в пьесе происходит вот где – не стало матери-мучительницы. Такое бывает. И вот какое оно бывает – оно здесь есть. Может быть это очень оценочно, но это дорого стоит – необычность, подобие какой-то неадекватной реакции: нет жалости к ушедшей матери, «ушел Гитлер в юбке, каждый усик ее знала». Мучитель исчез – вздох облегчения.  Помимо этого, есть очень настоящие пассажи, хотя некоторая придуманность и искусственность все-таки присутствует, но не слишком нарочитая. Также отмечу очевидную и завершающую все точку финала – эффектное завершение. По поводу адресности и возраста аудитории: мне кажется, если бы в зале сидела молодежь того же возраста, что и в тексте, они бы узнали своих. Но как это пустить на сцену сквозь все ограничения, я не знаю. Хотя согласен, что зрительская аудитория должна быть именно подростковая, было бы полезно.

 

Олжас Жанайдаров напротив посчитал, что у пьесы вполне перспективное будущее, и проблем с постановкой на подростковую аудиторию возникнуть не должно.

 

Екатерина, зрительница защитила язык пьесы:

– Как ни странно, речь Насти мне очень понравилась тем, что она подвела нас этим к идее, что девочка мыслит очень шаблонно, то есть ее высказывания нарочито надуманны. Даже когда она пытается выразить свою боль по поводу смерти мамы, она срывается на шаблоны, которые есть у подростков, когда они еще не осознали себя и не ушли от мнения общества. А вот насчет мамы у меня как раз сомнения. Она на фоне девочки получилась сама шаблоном, при том, что ее сделали еще и психологом. Еще мне понравилось, что вы довели все до конца, даже история Мадины пришла к завершению.

 

Зрительница, драматург:

– Главную героиню хочется сделать проще, она настолько мудреная, что перестаешь ей верить. Не знаю, смогла ли я почувствовать поколение 16-летних, я больше поняла из пьесы про автора, ее желание высказаться.

 

Снова нашлось противоположное мнение – у Ксении Аитовой, отборщицы фестиваля:

- Не всегда, когда читаешь текст молодого автора, чувствуется, что это текст молодого автора. Тут это чувствовалось. Конечно, это несовершенный текст, но было понятно, что Анна – человек, у которого «есть ухо» и умение придумать историю, передавать переживания и противоречия возраста. Язык, о котором здесь много говорят, – это совершенно очевидный тот язык 15-тилетних, когда людям не лень выёживаться друг перед другом, тратить энергию, чтобы передать, какой ты классный. При этом привлекательно то, что кроме этого взгляда изнутри все-таки есть некоторое отстранение, ирония по отношению к возрасту.

 

Ольга Сарычева, актриса читки:

– Подтверждаю! У меня дочь-подросток, она так разговаривает.

 

Подытожила Вера Сердечная, ридер фестиваля:

– Когда я слушала эту пьесу, сначала думала: «Это такая разговорная история о поколении, они просто выбалтывают себя». Потом стала проступать идея, что, как ни странно, это история о выживании. На самом деле, выживает главная героиня, а Мадина не выживает, хотя, по мнению матери девочки, у нее была какая-то более правильная жизнь. То есть подростки, которые проходят свои испытания, становятся потом более крепкими – я так это услышала. И мне кажется, что у вас отчетливо звучит тема, которая вообще на этой «Любимовке» для меня очень громко звучит – тема о систематическом насилии женщины над женщиной в семье, о женской травме, когда женщина не хочет быть похожей на мать.

 

Евгений Казачков, арт-директор фестиваля, дал наиболее полный, аналитический комментарий, обращенный к драматургу:

– Я считаю важным сделать то, что Джон Айзнер на своем мастер-классе во вторник называл «критика на усиление». Самое важное в этой пьесе – ключевое событие, ключевая эмоция и самое мощное переживание, заложенное автором. Смерть матери. Это важно, интересно, это большое событие и смена настроения. Предполагается, что пьеса написана ради этого и вокруг этого крутится: там и эмоциональный перепад, и изменение характера, отношения, но при этом нужно что-то, что могло бы поддержать эту тему, чтобы она работала в полной мере. В драматическом типе повествования нам нужно за чем-то в тексте следить внимательнее, до того, как это событие произошло, потому что оно происходит почти что в конце действия. А для того, чтобы был более проявлен повествовательный тип, нужно добавить больше личных особенностей, каких-то парадоксальных ситуаций, разговоров о важном через неважное. Это один путь. Другой путь – драматизировать происходящее в большей степени, обострить конфликт с матерью и начать его раньше с какого-то стартового события. Третий путь – просто сделать смерть матери началом. Чтобы эта бомба взорвалась в начале, а мы смотрели как они живут, странно говорят, потому что это шлейф и тень того события. С этим всем можно поиграть, потому что у вас есть в воображении, в задумке эта стартовая, большая и очень важная вещь – смерть матери.

 

Виталий Когут, режиссер читки:

– Еще раз хочу поблагодарить «Любимовку», драматурга и актеров читки. В пришлом году у меня была пьеса Екатерины Антоновой «Пока я здесь», и там тоже шла речь о переживаниях подростка. Мне кажется, что рефлексия о невозможности диалога между родителями и детьми назрела, о ней хочется говорить. Когда я увидел, что в пьесе идет речь о 16-летних, что там есть гей, маты и в принципе ее теперь не прочитаешь из-за наших законов о цензуре и запрете пропаганды, то подумал: «А почему бы это не прочитать 16-летним?» В период репетиций стало ясно, что ребятам этот текст понятен и близок. Я рад, что есть повод поговорить на такие темы, тем более, когда у автора такой искренний посыл как самотерапия.

 

Анна Макарова, автор пьесы:

– Я очень благодарна за все слова, которые прозвучали, вообще за возможность попасть сюда. Это фантастический опыт для меня. Пьеса была написана, когда я в принципе не особо что-то смыслила в драматургии. Я только год как узнала, что вообще после Чехова что-то писали. Это была своеобразная терапия для меня, когда во мне произошел определенный надлом, мне захотелось это выплеснуть. У всех героев есть живые прообразы – мои друзья. Большое спасибо режиссеру и актерам, у меня в театре тоже читали эту пьесу, но сегодня она была прочитана абсолютно по-другому, мне было интересно увидеть новых взгляд людей, которые не знакомы с прототипами персонажей. Спасибо всем большое. Ура «Любимовке»!

 

Лара Бессмертная

Фото: Юрий Коротецкий и Наталия Времячкина