Интервью с драматургом Леной Лягушонковой

 

В интервью фестивальному Блогу автор пьесы «Мать Горького» рассказала: «Мне захотелось выпрыгнуть из стандарта и сделать то, чего я ещё никогда не делала».

 

 

«Мать Горького» — не первая твоя пьеса, да?

Ну как не первая... Она первая, которую я посылаю на «Любимовку», а вообще это пятая.

 

Как ты пришла в драматургию?

Это было в августе 2018 года. 7 августа я написала свою первую пьесу. Про первую чуть-чуть расскажу, чтобы стало понятно, откуда она у меня взялась. Я работала с женщинами, связанными с проституцией. У меня было очень много историй, которые накопились, и они просто не могли во мне поместиться. Эти женщины на меня наседали: «Ну почему про нас ничего не пишут нормального, что можно прочитать, что не какое-то романтизированное говно, что не мэйлгейз?» И мне ничего не оставалось, кроме как написать пьесу. Подруги меня подталкивали к этому, и я написала «Базу». Она была представлена в Киеве на фестивале «Неделя актуальной пьесы». К сожалению, дальше она никуда не пошла, потому что сказали, что она очень триггерная, очень жёсткая, и это не формат театра, хотя я писала абсолютно по правилам. Это была первая пьеса, я не могла себе позволить там каких-то игр с формой.

 

Как ты работала над пьесой, представленной на «Любимовке»?

Пьесу «Мать Горького» я написала всего за один день, как раз, когда у «Любимовки» закрывался дэдлайн: 27 или 28 апреля. В группе фестиваля вышел пост: «Друзья, постарайтесь, до конца осталось несколько дней, но вы успеете написать пьесу». У меня были моральные сомнения, присылать или не присылать. Я ходила, страдала и параллельно писала пьесу для национального театра. Эта пьеса была традиционной формы, очень стандартизированная. Это меня сковывало, я не могла там сказать то, что думаю. Мне захотелось выпрыгнуть из этого стандарта и сделать то, чего я ещё никогда не делала. Я села, просто взяла тетрадку (для меня подойти к компьютеру – это какая-то ответственность, а писать в тетрадку — просто заполнять клеточки) и написала «Мать Горького». На второй день я просто её перепечатала на компьютере.

 

Пьеса автобиографичная?

История рассказчицы автобиографичная, но понятно, что я не Дианка.

 

Но Дианка – это реальный человек?

Абсолютно. Я живу с мамой, моя мама — переселенка со станицы, из поселка городского типа. Она живёт в Киеве, ей здесь не с кем разговаривать. У неё вся жизнь происходит на телефоне. Она просыпается, в семь утра уже звонит: с сестрами общается и с этой Дианкой. Если сестры имеют совесть и не звонят нам в семь утра, то Дианка никакой совести не имеет. Мама начинает есть, Дианка ей звонит: «Ой, слушай, что было там такое. Юлька — какая-то там подружка его очередная — не захотела мне тереть спину». Ну то есть, мало того, что она невестке своей предъявляет претензии, она ещё мучает мою маму, терзает просто, и маме моей не хватает… ну, не скажешь воспитания. Короче, она не может её послать: «Да, Диана, да, они такие неблагодарные невестки или кто там ещё. Да, ну ты и Диана, настоящая мать».


То есть имена все сохранены?
Да, там единственное имя не сохранено, потому что мне эта девочка нравится. Это внучка Дианки.

 

Ты когда-нибудь работала в документальном театре?

Нет, но я работала с документальным материалом. У меня есть пьеса, она основана на реальных событиях, но это всё равно фикшн.

 

Как ты думаешь, что сложнее писать: документальную пьесу-вербатим с чужих слов или автобиографическую?

Я люблю, когда сложнее, когда передо мной какой-то вызов стоит. У меня есть такая проблема, что, когда я пишу что-то автобиографическое, я сомневаюсь, имею ли я право на высказывание. Мне начинает казаться, что не имею, что я неважная, что вряд ли кто-то про меня будет слушать. Эту пьесу я написала буквально на одном рывке. Я была уверена, что она чего-то стоит, только когда нажимала кнопочку отправить. А потом всё время думала: «Кого это может заинтересовать?» Вот такое чувство у меня было. Проблема написания автобиографической пьесы для меня — это вопрос собственной важности.

 

Пьеса охватывает период более 40 лет, там много сюжетных линий. Как для тебя это сложилось в единое целое?
Я визуально воспринимаю всё, поэтому театр мне ближе, чем литература. Я люблю литературу, но она должна быть как-то визуализирована. У меня пьесы ассоциируются с картинами. Если другие мои пьесы — это Отто Дикс, то «Мать Горького» — это Босх. Там, где есть какое-то чудовище, маленькие покорёженные уродики на заднем плане. Всего много, но оно складывается в полноценную картину.

Как ты видишь эту пьесу на сцене?
Если честно, когда я пишу свои пьесы, я вообще не представляю их на сцене.  Я только потом думаю, что там ведь разные жанры, разные форматы, в зависимости от того, два ли актёра рассказывают и идёт видео, или присутствуют все персонажи, либо какие-то куклы. Или, может, вообще один человек рассказывает. Поэтому я отдаю это на откуп режиссёрам.

Я, к сожалению, не застала свою читку, и я не знаю, читался ли этот смысл. Наверное, вряд ли. Для меня эта пьеса о «свой-чужой». В общем, люди делятся на непонятные группы, то есть мы постоянно понимаем, что есть «наши», а есть «не наши». И за эти сорок лет затронутые, очень часто менялись тональности «наших» и «не наших», люди в разные группы попадали. И ты не знаешь, по какому принципу в следующий раз они разделятся.

Так и Дианка, её архаичное пещерное материнство, то, что она вцепилась в этого Женьку, от которого рационально надо бежать, уносить ноги, потому что он её сожрёт – я уверена, что он её топором зарубит когда-нибудь, драматургически всё к этому ведёт. Она – поскольку за этот промежуток в сорок лет настолько всё распалось – не знает, кто свой, кто чужой. Тем более, Дианка до сих пор там живёт, сейчас она в Красном Яру – это территория под оккупацией. И её идентичность поехала там полностью: она приезжает в станицу, смотрит телевизор про Порошенко и про украинскую позицию, потом приезжает в свой Красный Яр, где её внуки содержат, и другую позицию занимает. Она потеряла себя.

 

То есть она себя ни с чем не может идентифицировать?

Она потерялась в этих совках, и это пещерное материнство, которое её сожрёт когда-то, оно такое ужасное. Но это единственное, что ей осталось: этот идол рода, этот Женек несчастный. Отвратительный персонаж, на самом деле. Обычно же как говорят: нельзя писать персонажа абсолютно чёрного – а я его сколько помню, я не могла найти в нём ни одного положительного качества. Единственное, он красивый был, когда молодой, сейчас он уже некрасивый, ему где-то сорок лет, понятно, что он сморщенный как гриб.

 

Ну, естественно, большую часть жизни в тюрьме провести.

Он же ещё колется, он же бухает. Что касается постановки, у нас её не поставят в Украине, не потому что цензура, её не поставят из-за формы, просто так, да и ради Бога.

Ещё у меня есть как спин-офф, про другого персонажа из этой вселенной, пьеса о Кире, девочке, она там в больнице рассказывает страшилки из жизни этого поселка городского типа: будто там жила ведьма, на всех порчу наводила. И есть небольшой спин-офф, во второй моей пьесе, о Нинке Варламовой, это невестка Дианкина.

 

Будешь её на «Любимовку» присылать?

Она на украинском, и она непереводимая. Тем более, она уже была написана в 2018 году, а мне интересно присылать новые. А Кира... это детская пьеса, про Киру, поскольку она ребёнок, она видит всё в магическом свете. Ей все разборки, которые там проходят, видятся, будто какие-то черти, колдуны наслали порчу. Именно детскими глазами она смотрит на происходящее. Это как приквел, поэтому пока у меня трилогия.

 

Алиса Литвинова

Фото: Юрий Коротецкий и Наталия Времячкина