Или читка, изменившая сознание зрителей

 

На сцену положили три ряда подушек для зрителей, которых было значительно больше, чем готова принять площадка «8/3». На «грибы» хотели посмотреть все. Выключается свет, и Михаил Дурненков читает название и эпиграф пьесы: «Наталья Зайцева, PILZE / ПО ГРИБЫ, Самая плохая пьеса ever». Зал смеётся, наверное, думая, что пьеса хорошая.

 

На сцену выходят трое артистов: Марина Карлышева, Юлия Городова, Алексей Маслодудов – вернее, Один, Другое и Третий. Актеры в цветных куртках из 90-х, панамках, солнцезащитных очках с цветными линзами, буддийских шароварах. Так выглядят торчки. Или те, кто утром занимается йогой, а в отпуск едет на 10-дневный ретрит и не ест мясо. Вместо мяса у такого человека грибы, и скорее мухоморы, чем белые.

 

 

Герман Греков, драматург:

– Был такой исследователь Теренс Маккена, философ, он много времени посвятил употреблению псилоцибиновых грибов, и ему открылась истина: как цивилизация человечества обязана тому, что она ела грибы и вообще психотропные вещества. В обиход вошло словосочетание «синдром Маккена», это когда человек какое-то сложное явление, такое как эволюция, мироздание, объясняет с позиции одного простого факта. Текст этот, во-первых, дико музыкальный, во-вторых, когда слушаешь его, сильно чувствуется происходящее. Как Венедикт Ерофеев писал «Москва-Петушки» трезвым, и опьянение от его текста именно – от трезвости опьяняющей. Эта пьеса психоделическая, но не замутненным сознанием написана.

 

Три артиста играют то за девятерых, то за грибы, то за потерявшихся в лесу друзей, то за членов семьи профессора Аркадия, раскрывшего секрет грибов Pestalotiopsis microspora. Тут это важно. В пьесе мы путешествуем сквозь 5 измерений, и в этих измерениях герои как бы взаимозаменяемы, мы вообще не можем быть уверенны в существовании одних и других, также, как и быть уверены в их смерти. Единственное, что соединяет эти измерения – звук из колонок, вернее крик неясыти, который мы слышим то в доме семьи, то в лесу, где потерялись грибники. Когда кричит сова, герои замечают – «это неясыть», а зритель смеется, потому что слово «неясыть» способно вызвать смех. На самом деле пьеса не смешная, местами даже страшная. Драматург Герман Греков неслучайно заметил, что к ней применимо популярное слово «постирония» и скорее смеяться мог тот зритель, который такие вещи подмечает.

 

Нина Беленицкая, драматург:

– Мне страшно радостно, что этот текст есть в основной программе «Любимовки», а ни во fringe. Важно, что такие пьесы участвуют не только в формате, который говорит нам: сейчас будет что-то особенное. Потому что интересно этот текст разбирать именно типичными инструментами. Я представляю себе аудиторию из студентов-драматургов, которым бросают его и говорят – а теперь скажите, где здесь действие, где здесь конфликт, на чем строится история, есть ли поворот? Наши привычные инструменты не работают. Перед нами акт современного искусства, и мы не обязаны к нему относится как к классическому произведению, которое должно быть разобрано по полчкам. Его можно телом воспринимать, его можно воспринимать как нойз, как фон, концерт.

 

Михаил Дурненков читает ремарки, и все артисты, по цепочке из слов, друг за другом, читают реплики героя, зовущегося «Время, проведенное в лесу». Он вообще-то может показаться ремаркой, но здесь – герой. Ровно, как и Торреянская кислота – героиня.

 

В какой-то момент из зрительного зала поднимается Девочка. Она появляется дважды за пьесу, не разговаривает с героями, только смотрит на них, а к зрителю стоит спиной. Она проводник. А может, одна из усопших дочерей профессора Аркадия. Когда она появляется в пьесе и в зале, всем смешно. Встает, садится и дальше наблюдает за читкой. «То ли девушка, а то ли виденье», – сказал бы Максим Леонидов. «А это 11-летняя девочка, вечная грибница», – сказали грибники.

 

Юрий Клавдиев, драматург:

– Огромное спасибо режиссеру и артистам, поскольку всегда трудно воплощать подобный психоделический текст, подобное многослойное мощнейшее произведение. Как правильно сказала Нина, это текстовой нойз. Я обожаю такие вещи. Больше всего меня тронуло, что этот текст только прикидывается психоделическим. Потому что за рассуждениями, этими бесконечными блужданиями по лесу, за какими-то странными обрывками разговоров, за облачками трипа просматривается интересная гигантская конструкция

 

Во втором акте зритель понимает, что происходит в психоделическом трипе, в который завела их Зайцева, и который все до какого-то момента считали читкой пьесы. Но потом почувствовали нечто большее. Может, кто-то даже осознал свое бессмертие. Или просто что-то осознал.

 

Драматург Юрий Балдин:

– Сейчас я скажу пафосно. Автор пытается вглядеться в жизнь, причем в жизнь мощной формации, даже не то что жизнь в России или человечества. Мне очень понятно высказывание автора о том, что у нее был кризис. Когда ты пытаешься взвалить на себя такую гигантскую вещь, как отыскивание смыслов в происходящем, ты рано или поздно приходишь к нойзу, приходишь в психоделию, приходишь к фракталам, в том числе текстовым. Подобными же вещами занимался ранний Пелевин, который позже пришел к осмысленным структурам и стал скучным из-за этого, по крайней мере для меня. Автор попытался сделать мощную работу, и по мне, она получилась процентов на 47, и это очень здорово. Потому что такую работу нельзя сделать на 100%, это даже у Иисуса Христа не получилось.

 

Третий, завершающий пьесу, акт звучит сам по себе, без реплик актеров. Слова – только из колонок в зрительном зале, которые до этого издавали крик неясыти. Мы слышим трек и записанные мужским голосом стихи, в которые автор поместила ключевые темы пьесы, очень личные, тонкие и важные. Каждый понял не все – только по одной строке. Наверное, так и надо. Пусть это останется личным высказыванием.

Перед тем, как сказать «занавес», Михаил Дурненков дочитывает последний лист пьесы: «Трек для третьего акта с хором грибников (композитор Александр Великосельский), доступ по ссылке…» и адрес ссылки. Звучат аплодисменты и начинается традиционное обсуждение.

 

Ильмира Болотян, художник:

– Я смотрела это все, смотрела, увидела выставки современного искусства: здесь нам аудиоинсталляцию подкинули, здесь у нас шумы пошли. Я вижу это как выставку, но в конце совершенно точно узнается жанр мокьюментори, такое фейковое документальное исследование некое про ученого.

 

В обсуждении зрители, драматурги, режиссеры и художники пришли к выводу, что ставить такую пьесу скорее надо не в «тоталитарной коробке», а, например, в музее современного искусства или как "Музей инопланетного вторжения" (спектакль Театра взаимных действий), когда все могут ходить и наблюдать за тем, как что-то происходит в разных углах музейного пространства.

 

Юрий Шехватов, режиссер читки:

– Я очень рад, что сделал этот текст: мне повезло работать и с ним, и с этими ребятами, актерами, драматургом. Если бы меня спросили, как его ставить, я бы сказал, что не знаю. С Наташей у нас был разговор — понял ли я текст. Наверное, понял. То же самое было с читкой: я не представлял себе, как она может выглядеть. Но когда узнал про этот текст, говорил: «пожалуйста, пожалуйста, я хочу его делать». И вообще, что такой текст находится в шорт-программе, это просто фантастика.

 

Первый вариант спектакля уже существует, пьесу поставил Алексей Кузьмин-Тарасов. Спектакль «Pilze/По грибы» можно увидеть 11 сентября на сцене Gogol-school.

 

Анастасия Петренко

Юрий Коротецкий и Наталия Времячкина