Интервью с режиссёром Галиной Зальцман

 

Режиссёр Галина Зальцман впервые ставила читку на «Любимовке» – работала с текстом Екатерины Алексеевой «Камино Норте», который в этом году открыл фестиваль. Галина рассказала Блогу «Любимовки» о своём понимании пути в целом, о голосах, сопровождающих каждого из нас в течение всей жизни, и о том, должна ли в самом деле у этого пути быть конечная цель.

 

 

Расскажите, чем вы занимаетесь сейчас, над какими проектами работаете?

 

Сейчас я учусь у Виктора Анатольевича Рыжакова в магистратуре, езжу и ставлю спектакли по стране и в Москве. В этом году у меня, надеюсь, будет постановка по «Волне» Тодда Штрассера в РАМТе, совместно с еврейским музеем. И мы только что выпустили «Точное время» на Киевском вокзале в жанре «sound travel» — спектакль в наушниках про архитектуру. На самом деле, мы с Катей Бондаренко и с Володей Горлинским сделали хороший, интересный проект. А в основном я работаю в конвенциональном театре, где пьесы, режиссёры, артисты. Но мне очень нравится работать вне пространства театра, как, например, вот этот спектакль на Киевском.

 

С читками часто работаете?

 

Да, часто, в лабораториях тоже довольно часто участвую. У меня порядка двадцати лабораторий за спиной, читок тоже много. Мне это нравится! Такая работа – это увлекательно, как игра. И хорошо развивает. Мне нравится быстрое прикосновение к материалу: раз — и поймать что-то в пьесе, какой-то маленький ключ. Дальше ты начинаешь копаться и уже появляется интерпретация, и всё уже зависит от того, хороший ты интерпретатор или нет. Часто читка лучше постановки.

 

Как получилось, что на «Любимовке» вы выбрали именно эту пьесу?

 

Пьесы быстро разбирались другими режиссёрами. Было, действительно, невозможно прочесть всё и потом медленно и вдумчиво выбирать. Начинаешь читать, читаешь пять страниц и уже открываешь следующую, то есть надо было сразу понять, «берёт» ли тебя пьеса или нет. «Камино Норте» была как раз такой, которая меня зацепила, увлекла.

 

До этого многое успели прочесть?

 

Что-то там я успевала, да. Были пьесы, которые мне казались классными, увлекательными, но я видела, что они сразу расхватываются, многие уже были «забиты». А эту — не могу сказать, что взяла наперегонки с кем-то. Я бы просто так не стала брать пьесу, которая бы меня не зацепила.

 

Как вы собрали такой актёрский состав?

 

Я очень люблю театр «Около дома Станиславского». По мне, это лучший театр из тех, которые я знаю. Его художественный руководитель Юрий Николаевич Погребничко — мой мастер, я у него училась на режиссуре. Я знаю этот театр, я влюблена в него давно уже, с 2011 года. Там специфический метод существования артистов – отстранённый. Он даёт большие возможности для звучания любого текста.

 

Раньше работали с этими актёрами?

 

Да. Но с Натальей Поздняквой, которая играла маму, ни разу не работала до этого. Я её много раз видела в театре, и мне казалось, что к ней нельзя подойти, что она небожитель. Наталья же оказалась открытым человеком, и она очень хочет работать. Мне с ними всеми было интересно.

 

Жанр пьесы — роуд-муви. Как вы на это смотрите и вообще есть ли жанры, которые вам близки?

 

У меня нет никаких предрассудков по поводу жанров. Дело в пьесе, в тексте, в идее, даже в одном слове или предложении, которое тебя хватает. А жанр — это понятие наносное. Драматург диктует один жанр, заявляет его, выносит в название. Потом начинаешь читать пьесу и видишь, что там другой жанр. Не в этой конкретно пьесе, но так бывает. Режиссёр при постановке может наделить текст чем-то новым и вообще перевернуть всё, например, из трагедии в комедию. Поэтому вопрос жанра — это не вопрос моего выбора, просто интересно работать с любым материалом и крутить его.

 

Что именно зацепило в пьесе? О каком пути идёт речь?

 

Мне кажется, я не единственный человек, у которого в голове живут тысячи людей, и они разговаривают. В том числе мама, с которой я бесконечно веду беседу, и это не та же беседа, которая есть у нас в жизни. Голоса, находящиеся у меня в голове, вообще никак не связаны с тем, что я говорю на самом деле, и это меня очень подкупает в пьесе – я узнаю себя. Более того, мне кажется, что в пьесе дело не в Камино дель Норте, то есть не в этом пути, а в исследовании жизни. Мы, например, исследуем жизнь театром, проверяем её театром, у нас тоже есть такое: «нормальные вроде люди, чего мы попёрлись в эту дыру». В пьесе звучит такой текст, и я понимаю, что это абсолютно связано с нами, с людьми, которые совершают вот этот путь. Потому что точно такие же разбитые лбы, натёртые мозоли и непонятная задача. То есть цель не определена изначально, почему мы отправились именно в этом в направлении, исследовательском. Что-то мы хотим изменить ли в себе, в мире, в своём отношении к миру, к себе? Мы же встали на какой-то путь и идём. Мне кажется, эта пьеса, она не конкретно про Камино, а что Камино – про нашу жизнь. И это один из методов исследования. Поэтому она мне показалась очень похожей на то, чем я занимаюсь просто каждый день. На мой путь.

 

В пьесе героиня в какой-то момент решает, что так больше продолжаться не может и пора что-то менять, после чего отправляется в Камино. У вас в жизни был такой поворот, после которого начинался новый путь, например?

 

Да, были тысячи поворотов. Я, наверное, часто пытаюсь решить, что моя жизнь больше так продолжаться не может, и пытаюсь её изменить, а в какую сторону она

изменится — я не знаю. Она меняется бесконечно, и я не могу её запрограммировать, поставить цель, чтобы изменить свою жизнь в определённом направлении. Даже если я её меняю с точки зрения того, что она должна поменяться в одну сторону, она всё равно меняется в другую. И я не могу отследить этого поворота, отрефлексировать, в какой момент это случилось. Вроде пытливый режиссёрский ум, хочется найти, а где этот порог, где это событие, которое привело меня туда или не туда. Чаще всего ты не можешь найти эту самую точку. Но это классно. Поэтому эта пьеса, она похожа на жизнь. И ее монотонность – и достоинство, и недостаток. В середине пьесы я каждый раз чувствовала, что есть какая-то «невозможность» больше её переносить. На самом деле, у пути и у жизни есть такой момент, когда тебе кажется, что невозможно больше это переносить, ну пусть хоть событие случится какое-нибудь. Вроде такая искренняя вещь получается.

 

В читку были вовлечены зрители. Для чего такой приём? Действительно вы хотели показать сопричастность одной личности к окружающему миру?

 

Сама пьеса подсказала мне этот ход. Когда читаешь, то сразу видишь, как это ставить, во всяком случае, у меня так устроен мозг. Там написано «голос», «голос», «голос», есть Анжела, Миша — у них есть имена, а все остальные — голоса. Значит, другие, другие люди. Их ещё и много, и они со стороны — «голос со стороны». Откуда со стороны, если мы в театре? Мы, артисты, находимся на сцене, а этот «голос со стороны», он откуда? Голос из зрительного зала — самое точное. Особенно в ситуации «Любмовки» так совпало, что мы первые, в самом начале гигантского пути, который сейчас пройдут все. В какой-то момент тоже будет становиться тяжело. Это именно те самые случайные или неслучайные попутчики, которые нас окружают. Меня конкретно на «Любимовке» окружают. И я хочу их услышать.

 

На обсуждении вы что-то для себя отметили, появились ли какие-нибудь новые мысли про пьесу?

 

Нет, но мне просто понравилось, что у других драматургов, режиссеров тоже начинает работать мозг, как это можно по-другому крутануть – это увлекательно. И атмосфера такая... Я много раз была на «Любимовке» и слышала, что все очень открыты друг другу; да, волнение существует среди тех, кто пьесу читает или чьи пьесы читаются, но потом их встречают позитивным настроем, откликом. Если даже критикуют, всё равно очень по-доброму, по-человечески.

 

Юлия Глухова

Юрий Коротецкий и Наталия Времячкина