Интервью с Гульнарой Гариповой

 

 

Драматург Гульнара Гарипова поделилась впечатлениями об участии в творческой лаборатории «Практика постдраматурга», проведённой Фестивалем молодой драматургии «Любимовка», театром «Практика» и Союзом театральных деятелей.

 

Гульнара, расскажите, пожалуйста, как вы стали драматургом.

 

Я не считаю, что стала драматургом, не могу назвать себя профессиональным драматургом. Я не умею писать нормальные пьесы, моя подруга-завлит ругается, что меня нужно читать со словарем или с переводчиком. Я, наверное, сразу начала с постдраматургии. Моя первая пьеса, которая попала в fringe-программу «Любимовки», по сути является междисциплинарным исследованием на тему альтернативы постмодернизму, диалогом философских текстов и театра. И междисциплинарный формат лаборатории «Практика постдраматурга» мне очень нравится. Междисциплинарность лаборатории, коэволюция художников, театра и реальности – это моя нормальность, когда исследователи-художники преодолевают методологическую и теоретическую идентичность для создания новой, общей концептуальной рамки и находят с её помощью неожиданные, еще не имеющих языка описания результаты. Междисциплинарность идеально подходит для сложных, многоуровневых, неоднородных, непрерывно меняющихся систем, какой и является театр. И идеально подходит для меня как человека, который всегда на грани, между: дисциплинами, состояниями, людьми.

 

Какие у вас впечатления от лаборатории «Практика постдраматурга»? Удалось здесь реализовать какие-то идеи, планы?

 

Мне ужасно нравится тот процесс, который сейчас с нами происходит. Для меня эта лаборатория – прекрасная утопия, но утопия не как футурологическое визионерство, манифест или литературный жанр, а как идеально мыслимая конструкция. Мне кажется, что организаторы лаборатории смогли реализовать потенциал утопического воображения как ресурса для моделирования нового театра. «Практика посдраматурга» – это такая удачная апробация тезиса веберовской эпистемологии: мы конструируем недействительное, чтобы познать действительное. Организаторы лаборатории сконструировали идеальную модель для работы над созданием нового театра, и вместе с участниками вживляют в реальность этот мысленный эксперимент, совместно познают, как это работает в действительности. Мне кажется, в ходе работы нам всем удается освободить утопическое воображение от негативных коннотаций интеллектуального бесплодия. А что касается вашего второго вопроса – мне кажется, что лаборатория не про реализацию каких-то конкретных идей или планов, она скорее про незнание и поиск.

 

 

Какая из частей этой лаборатории вам больше всего понравилась?

 

Сессия с композиторами. Начиная с первой сессии, у нас сложилась дружная команда с театроведами – прекрасными Настей Коцарь и Таней Иванидзе, они меня бесконечно восхищают, поддерживают и вдохновляют. На второй сессии к нам присоединился Олег Крохалёв – гениальный композитор, горжусь, что мы вместе работали. Хотя я даже не могу назвать то, что с нами происходило, работой. Это была какая-то дружба идей, поиск себя в другом.

Можно сказать, что наш проект «neben» был про память, про забывание и вспоминание, но это не точно. Я могу рассказать только, чем он был для меня, но Настя, Таня и Олег, наверняка, сказали бы что-то совершенно другое. Мне нравилось в проекте вступать в диалог с книгой Марка Оже «Формы забвения», она про то, что забвение необходимо так же, как память, и сама память не может функционировать без забвения: чтобы возвратиться в давнее прошлое, необходимо забыть прошлое ближайшее, про соотношение между забвением и воспоминанием, про виды нарративов, в которых люди мыслят свое прошлое. Мы исследовали память, наших рассуждений по этой теме хватило бы на диссер, но мы пытались преодолеть форму своих высказываний, слышать за словами, звуками, найти непередаваемость в намеренный пропуске, недосказанности, умолчании.

Настя Коцарь предложила решение для процессов забывания-вспоминания: наш показ проходил одновременно в фойе и чёрном зале при онлайн-трансляции происходящего из зала в фойе и из фойе в зал, зрители свободно переходили из одного пространства в другое, но не могли находиться в двух процессах одновременно. Из всех наших разговоров и поисков Олег создал музыку. Даже не музыку, а ее репрезентацию, которая вступала с живым исполнением в случайные отношения. Там был важный четырёхминутный промежуток между двумя большими частями композиции – пауза, замирание, невозможный процесс соединения, как любовь людей, которые движутся каждый по своей траектории, но в какой-то момент возникает иллюзия их совпадения. Еще были видео и фото про состояние ожидания, напряжённую тишину, предваряющую встречу с ожидаемым, его забывание, радость встречи, боль от не-встречи. Вот я сейчас вам рассказываю о том проекте, но говорю лишь о своих воспоминаниях, а на самом деле он был про то прекрасное, что я уже забыла.

 

 

В сессии с хореографами ваш показ «Инструкция» напоминал иммерсивный спектакль – полное включение в процесс зрителей, выполнение ими заданных авторами действий, взаимодействие между собой…

 

Да, он получился иммерсивный, хотя мы к этому не стремились, такое решение возникло почти случайно незадолго до самого показа. Когда я, Настя Коцарь и Таня Иванидзе объединились в группу с хореографом Викой Брызгаловой, оказалось, что нас всех интересует тема инструкции или шире – системы. То есть любая система так или иначе предопределяет твои действия, ограничивает тебя, вызывает желание сопротивляться, но она же упорядочивает и упрощает взаимодействие. Когда долго думаешь над этой темой, оказывается, что инструкцией может быть что угодно. Стол или свеча, которые сейчас перед нами, тоже задают какую-то манеру поведения, образец взаимодействия с ними. Стол и свеча, в принципе, тоже инструкции. Мы опять же долго искали, говорили о бессмысленных инструкциях, об инструкциях-перформативах, инструкциях-партитурах, инструкциях как жизненных сценариях, инструкциях для производства смыслов, инструкциях к неэтичным экспериментам, транспонировании инструкции к материальному объекту в тело. В итоге для показа придумали инсталляционный вариант про вот это всё, где каждый зритель попадал бы во множество ситуаций заданности, желания выйти из неё, желания сломать инструкцию или следовать ей, еще там много было взаимодействия с материальным на почве акторно-сетевой теории. И тут меня накрыл любимый кризис неуверенности: а не фигней ли мы занимаемся? Мне хотелось уйти от множественности к простоте и лаконичности, найти какую-то одну элементарную частицу, единицу коммуникации, возможности максимального приближения к другому, без разделения на зрителей и авторов. В этот момент к нашей команде присоединился Вик Лащёнов, он предложил эту очень простую форму социальной хореографии. Оказалось, что социальная хореография включает в себя и тему инструкции, и позицию, выбор как прямое действие, и коммуникацию прям буквально. Получилось нескучно, горизонтально и да, иммерсивно.

 

В будущем вы хотели бы участвовать в лабораториях, подобных «Практике постдраматурга»?

 

Да, безусловно. Это идеальный театр для меня: без доминирующей позиции кого-либо из участников, без людей-функций, без заточенности на результат, без всего, что я ужасно не люблю, но зато с безграничными возможностями.

 

Наталия Алейнова