Интервью с Вадимом Кирсановым

 

Автор пьесы «Х.. моего старшего брата» – о своем первом тексте для театра, его первой читке и теме, на которую хочется говорить.

 

Какие у тебя впечатления от фестиваля?

 

Я впервые был как участник – и это страшно. Сильно переживаешь за все: как прочитают, как поймут зрители, коллеги. Кроме того, я не люблю оказываться в центре внимания, это для меня уже само по себе страшно. С другой стороны, прекрасно, что можно наконец-то увидеть реакцию людей на текст, который был в твоей голове. Не в том смысле, чтобы похвалили или поругали, а посмотреть реальную реакцию на историю, на образы, на то, какой эффект они могут производить – это очень круто.

Я сидел на читке, слыша пьесу в первый раз, и получал огромное удовольствие – слышать и наблюдать за реакцией зала, чувствовать себя в зале и разделять их эмоции. Профессионально тоже полезно услышать читку, потому что лучше понимаешь свой текст.

 

Ты раньше был на «Любимовке» как зритель, а в этом году прислал свою первую пьесу. Почему стал писать для театра?

 

На самом деле я все время больше хотел писать для кино. Меня драматургия заинтересовала через театр, когда моя подруга, которая уехала учиться во Францию, подкинула мне пьесы Сары Кейн, и меня как-то жутко зацепило и удивило – оказывается, так можно. Тогда меня это увлекло, но учиться я пошел в сценарную мастерскую. Уже потом узнал, что у Михаила Юрьевича Угарова была драматургическая мастерская в Creative Writing School, такую возможность глупо было упустить. И я пошел туда учиться. Там было вступительное задание – написать мини-пьесу на три страницы. Небольшой текст стал итогом лаборатории – так была написана первая сцена пьесы «Х** моего старшего брата», которую я прислал на «Любимовку». Она была в принципе достаточно законченная для той ситуации, но меня очень тревожил персонаж матери, поэтому я написал про нее уже большую пьесу.

 

Ты сказал, что тебя больше интересовал персонаж матери, но в название вынесен старший брат, а историю мы слышим от младшего. Кто все-таки главный герой твоей пьесы?

 

В сценарной мастерской нам говорили, что главный герой тот, кто по драматической линии претерпевает наибольшие изменения. Поэтому у кого как, каждый решает это по-своему.

 

В процессе постановки читки ты общался с режиссером?

 

Мы с Семёном совсем не общались. Для меня было абсолютной неожиданностью, как он прочитает пьесу. К тому же это была первая читка моего первого текста для театра. И я не знал, что они готовят, это был тотальный сюрприз. Уже после мы с режиссером обсуждали сделанное, и у Семена оказались собственные теории про что пьеса, он по-своему понял мотивацию разных персонажей.

 

Твои ожидания от читки оправдались? Был ли страх, что режиссер не поймет твою пьесу?

 

Страхи, конечно, были, ведь когда ты свой текст отдаешь в чужие руки, то всегда боишься, мне кажется, не бывает по-другому. Я считаю, что это нормальное состояние, на сознательном уровне ты понимаешь, что режиссер всегда найдет какой-то свой подход, а зритель – свои ключи. Когда я разговаривал с актерами, которые участвовали в читке, у каждого находились моменты, которые их подключали к истории. У кого-то были конкретные референсы, кто-то увидел «Красоту по-американски», а кто-то и историю из своей биографии. Пока как автор театральных текстов, я очень тоталитарен, мне хочется контролировать все, но так не бывает.

 

Ты пока не готов полностью отпустить от себя пьесу?

 

Когда ты пишешь, у тебя в голове есть некая установка по умолчанию, какой-то определенный диапазон возможных реакций людей. Текстом я много контролировал, местами важно, как слово «че» написано – через «о» или «ё». Это мои заморочки, и как раз во время читки я впервые услышал реакцию людей: иногда совершенно по-другому, а местами было абсолютное совпадение с моей установкой в голове, того, как я сам вслух читал пьесу. А некоторые моменты прозвучали для меня неожиданно. Один персонаж был сделан так, как я даже не подозревал его можно сделать; не хочу говорить какой. У меня была своя картина мира, а мне показали другую, и было здорово.

 

Во время читки в зале чувствовались напряжение и неловкость. Ты ожидал такой реакции?

 

Было много смеха, и это интересный момент. Когда я писал, то думал о конкретной реакции у аудитории. На первых двух сценах смеялись искренне. А дальше идет просто слом сюжета, один из персонажей, которого можно считать главным героем, умирает. На этой сцене и должна была возникнуть защита. Это сцена, где мать приходит в больницу и ругается с врачом, которая обрамлена монологом с первой откровенной мыслью в пьесе – про фаллоимитатор. Но у людей в этот момент защита не возникла, наоборот, большинство прочувствовало нежность и лиричность этой сцены. Но я думал, что здесь возникнет защитная реакция неловкости, потом постепенно ты к ней привыкнешь, и она сойдет. Тогда последние сцены, лиричные, будут восприниматься не так мелодраматично. А получилось так, что возникла защита на кульминационной сцене – на поминках, на которые никто не хочет идти. Получилось так, что ощущение неловкости не успело сойти к следующим сценам, которые очень важны. Из-за этого они не получились такими цепляющими, какими могли бы быть. Это как раз я выяснил на читке.

 

Ты думаешь, это недостаток пьесы или просто неожиданный взгляд с другой стороны?

 

Я пока думаю над этим. Не хочется лишать зрителя его собственных переживаний, которые он мог бы получить, и я хочу учитывать это, когда я пишу. 

Эмоциональные перепады, настроения, мои акценты могут изначально уйти от текста, могут подвергнуться режиссером и полной переработке. Но я не рассчитываю на то, что режиссер это сделает. Я сам предоставлю какие-то якорьки, от которых можно уже начинать танцевать.

 

На обсуждении читки многие отметили литературный, специально-созданный язык, которым написана пьеса. Почему он такой?

 

Вопрос языка всегда возникает в разговорах о коммуникациях. В центре пьесы персонаж матери, и у нее есть особенная черта, она постоянно «включает МХАТ», она очень театральная, это ее способ жизни. А другие люди начинают говорить этим театральным специфичным языком, когда пытаются наладить с ней контакт. Монологи младшего брата я собирал из многих источников, но мне показался самым интересным видеовариант. Я смотрел видео на YouTube и группах Вконтакте, в которых подростки говорят на волнующие их неловкие темы.  И часто они пользуются образно литературным языком, либо переходят в юмор, пытаясь сделать практически стендап. Это же и есть, между прочим, защитная реакция, от того, что ты говоришь на интимные темы. Язык пьесы меняется с развитием сюжета, например, старший брат сначала говорит не литературным языком, но потом он заражается языком младшего брата, так как он смотрит его видео. Старший брат – человек, который никогда не занимался самокопанием, у него не было моментов рефлексии, но он вынужден осознать произошедшее. А так, язык – это просто инструмент.

 

Ты хочешь продолжать писать для театра, над чем работаешь сейчас?

 

«Х** моего старшего брата» я писал долго – два года с перерывами, но в свободное время занимался и другими текстами. Этот первый завершенный, но у меня на половину написана другая пьеса, очень непохожая на эту, совершенно на другую тему. Начал еще одну – для подростков.

 

Какие темы волнуют тебя и на какие должна откликаться драматургия сейчас?

 

Мне очень понравилось, как высказался зритель во время обсуждения: про то, как он понял, что пьеса – про цикл насилия. Он сильно попал в яблочко. И это одна из основных тем пьесы, на которую нужно активно вести разговор.

Так как сюжет пьесы «Х** моего старшего брата» был практически завершен год назад, потом я работал только над языком. После того, как у меня сложился сюжет, сразу вышли «Нелюбовь» Андрея Звягинцева и «Теснота» Кантемира Балагова, которые во многом про то же самое. И я ощутил с ними какое-то внутреннее родство. Текст пьесы очень широкий для понимания, его можно прочитать как угодно. Как личную историю или, например, как притчу социально-политическую, можно и в религиозном ключе. Но основная тема там все-таки – цикл насилия, и она меня сильно волнует.