Интервью c Георгием Сурковым

 

 

Режиссер Георгий Сурков ставит спектакли в России и Латвии. В этом году он впервые делал читку на «Любимовке», и пьеса сразу досталась непростая – стихотворные «Файлы древних славян» украинского поэта и сценариста Юрия Смирнова о войне на Донбассе. В последний фестивальный вечер мы поговорили с ним о трудностях постановки такого текста, значении войны и разносторонних взглядах на нее.

 

Георгий, как вы попали в качестве режиссера на Любимовку и были ли раньше знакомы с творчеством Юрия Смирнова, пьеса которого вам досталась?

 

Я дружил с Угаровым и Греминой, дружу с Дурненковым, Казачковым и Банасюкевич. У меня раньше не получалось сделать читку, так как в это время я не был в Москве, а сейчас все совпало. Про Юрия Смирнова, нет, услышал в первый раз.

 

И как вам ставить стихотворный текст? На обсуждении было много вопросов и споров на тему, считать ли эту пьесу драматургией, и она непростая, отрывочная.

 

Чтобы прекратить эти бесконечные споры – хотя, они будут все равно, – надо перестать называть тексты любой художественной формы пьесами. На мой взгляд, точнее было бы: «текст для театра». И тогда никто никогда не сможет предъявить никаких претензий.

Мы привыкли, что пьеса живет все-таки по каким-то своим законам. Хотя, безусловно, поставить можно что угодно. Но не все, что поставлено, будет пьесой. Вот и на обсуждении половину времени люди спорили: является это пьесой или нет.

 

Для вас этот текст, он все-таки о живых или о мертвых?

 

Этот текст о мертвых, но он для живых. Текст, конечно, очень сложный. Во-первых, в стихах. Но я не думаю, что это самое сложное в нем. Самое сложное – сама структура, она не прописана автором. То есть в начале текста выписаны персонажи, и после этого мы видим, насколько я помню, 15 разрозненных текстуальных фрагментов. Кто-то из выписанных героев угадывается в этих фрагментах, а кто-то нет. Это стало еще одной моей задачей – распределить куски среди чтецов. Ну то есть с одной стороны: много свободы для режиссера, а с другой: много вот этой путаницы. И опять-таки, говорю безоценочно, но сегодня я вижу такую тенденцию: авторы осознанно то ли запутывают постановщиков, то ли наоборот дают совершенную свободу выбора – как их текст воспринимать. Проще, конечно, когда уже все сказано наперед. Потому что когда все сказано наперед, то можно, например, с этим и бороться, спорить, но осознанно. Можно что-то менять, но осознанно менять. Такое есть наблюдение.

Кроме того, что пьеса действительно сложно построена, сложно сконструирована; в ней еще совершенно особенный язык. Автор обладает каким-то сумасшедшим словарным запасом. И настолько разносторонне развит, что простому читателю тяжело это воспринимать. Вот всей моей команде, которая внимательно читала текст, было очень тяжело.

Юрий использует украинские слова, и это не просто украинская речь, а еще и хитро поэтически закрученная. Мне кажется, даже не каждый человек, который знает украинский язык, сразу ухватит мысль автора. Используются термины из компьютерных игр, мифов, военная лексика, сленг. Я сидел в «Гугле» и, мне кажется, часа два просто искал значения слов, которые выписывал, потому что не понимал. При том половину из них найти не мог – «Гугл» не давал ответов. Автор так выстроил текст, что он, видимо, только ему и еще нескольким одаренным людям – я без иронии это говорю – было понятно. В этом, конечно, есть сложность и для меня как для режиссера, и для зрителей.

Но этот текст действительно очень сильный, очень красивый. Он, конечно, про мертвых, но направлен к нам и служит… предостережением. И он страшный, он очень страшный. Когда ты его читаешь, то понимаешь, что происходит что-то жуткое. Совершенно жуткое. Потому что принято всегда войну сакрализировать. Всегда существуют две позиции, как и в ситуации с Украиной: одни делают героев из тех, кто воюет в украинской армии, другие делают героями тех, кто воюет на стороне ДНР. Так же было во время Великой Отечественной войны, когда все, что касается войны – святой подвиг. Например, такое ощущение у меня есть, когда сегодня я прихожу в музей Великой Отечественной войны – чувствую, что... нет, безусловно, подвиг, я с этим не спорю, но сегодня уже ощущение другое должно быть, мне кажется. То есть когда я прихожу туда, меня настолько наполняет гордость за русский народ, что мне самому хочется пойти показать, что я тоже чего-то стою. А на самом деле, это ужасно – должно быть совершенно наоборот. У людей должно быть ощущение абсолютного страха и жути от войны.

Помните, раньше много было фильмов про бандитов, после которых люди нестабильного возраста хотели тоже быть бандитами. Вышла «Бригада», и все подростки, ну и я в их числе, мечтали быть такими, как герои сериала. Но потом я посмотрел фильм Балабанова «Кочегар» и больше не хотел стать бандитом. Потому что он показал, что это просто хладнокровный ужас. То же самое в этой пьесе. Пьеса настолько страшная, что ты понимаешь: люди скатываются в жуткую яму, теряют совершенно человеческий облик в своей ненависти, в этих обстоятельствах. Это чудовищно. И от этого, конечно, нужно стараться и себя оберегать. Легко же попасть: любой человек в определенных обстоятельствах может превратиться, как говорят, в животное. Точнее, в нечеловека.

 

Мне понравилось, что в пьесе много персонажей, которые не воюют, но живут там. Она и о простых людях в этом месте, о бабушках.

 

Эти бабушки, конечно, с автоматами не бегают. В пьесе много о том, как они реагируют на выстрелы, на взрывы, как они охают, ахают, как они приседают, как люди вообще, которые не воюют, привыкли уже ко всему этому, как там говорится... пить сидя, ходить пригнувшись, на всякий случай.

Это страшно. Это очень страшно.

 

Вы бы поставили эту пьесу в театре?

 

Не знаю, сложный вопрос. Начнем с того, что очень мало театров, в которых это вообще возможно. Ну вот в Доке возможно. В государственных – нет, и не только по политическим соображениям. Невозможно еще и по формату пьесы: мы ее прочитали за 35 минут примерно, и это не формат гостеатра. Конечно, сейчас можно сделать что угодно, можно сделать спектакль и на пять минут. Но все-таки государственные театры думают о том, как зарабатывать деньги, а когда спектакль длится полчаса, они потеряют огромную аудиторию.

Также я, честно, не понимаю, что в этой – опять же это не плохо и не хорошо – пьесе требует еще более глубокого разбора. Мне как режиссеру делать с ней больше нечего. Текст очень самодостаточный, и любая режиссура его просто испортит, уведет от тех смыслов , что в тексте заложены. Ничего не нужно уже.

 

В Латвии сейчас много говорят на эту тему?

 

Сейчас не много, нет. Говорили, конечно, когда были обострения. В Латвии в этом смысле очень сложная ситуация, потому что есть огромное количество русских, которые существуют в российском информационном поле, и огромное количество латышей, которые существуют, соответственно, в латвийском информационном поле. Латвийское, как в России говорят, – западное. Поэтому разговоры на эту тему, по крайней мере я, в Латвии стараюсь прекращать: слишком очевиден результат. А никто же по-настоящему ничего не знает, просто есть определенные мнения, и ты можешь долго говорить с одним человеком, и с ним у тебя мнения сходятся, с другим не сходятся – смысла в этом нет.

 

Есть драматург из современных, которого вы бы хотели поставить?

 

Это сложный вопрос. Я с огромным количеством драматургов дружу. Не знаю даже, что ответить. Конечно они есть и, конечно, их много.

 

Диана Дзис

Фото: Шамиль Хасянзанов