О читке пьесы «Мама, я улетаю в космос»

 

«Мама, я улетаю в космос» – дуэт дебютантов «Любимовки». Первая пьеса Наталии Лизоркиной и первый режиссёрский опыт Филиппа Гуревича на фестивале.

 

 

Почти реалистическая зарисовка семейных отношений двух инфантильных молодых людей: они дурачатся, провоцируют друг друга. Их диалог – легко считываемый код общения. У них есть особенные, только их шутки, они разыгрывают особенные, понятные только им ситуации. В эту непринуждённость врывается маленький сын Сеня, который сообщает о том, что строит ракету. Родители раздражаются или не придают его словам никакого значения, и каждый раз попытки мальчика обратить внимание на свою игру заканчиваются ничем. Раз за разом он пытается начать разговор, но снова и снова убегает от резкого равнодушия. В слезах Сеня завязывает шнурки на ботинках и под слова Оли «Бестолочь, надень шапку» выбегает на улицу. Именно эта фраза опрокидывает реальность и запускает механизм разрушения бытовой истории, причиной которого стала какая-то невысказанная в пьесе, но остро ощутимая беда.

 

Бабушка обзванивает друзей Сени, звонит в больницу и морг, в волнении спрашивая о внуке. Оля и Игорь как будто бы продолжают свой диалог без реакции на суету бабушки, но в разговор начинает встраиваться тревога и усталость. И осознание чего-то страшного. Оля, вдруг оказавшись будто в параллельном существовании, задаётся вопросом: почему её последние слова были такими – «Бестолочь, надеть шапку». Игорь сразу же реагирует и пытается успокоить супругу. Эта вспышка прерывается глотком воды.

 

 

Вода – важный символ пьесы. Она становится проводником между мирами памяти и воображения, вода – это реальность, которая утекает и балансирует на границе двух иллюзий – рефлексии и фантазии, между которыми мечутся герои.

 

Новый виток спирали. Снова Сеня врывается к родителям и снова «Бестолочь, надень шапку!» В квартире появляется мент, затем врач. Обе встречи проходят как будто с помехами радиосигнала реальности – с наложениями миров. Вода то провоцирует, то гасит вспышки проявления нереального. Как будто размываются от капель чернила на листе бумаги и растекаются в причудливом узоре, в котором можно угадать написанное, но и проступает не получившее форму новое. Вода размывает диалог Игоря и бабушки, став заменителем некоторых слов, превращая разговор в поэзию.

 

Меланхолия подбирается и всё упрямее звучит в интонациях Оли, предчувствующей начало конца. Как будто от этого станет легче и понятнее, Оля и Игорь пытаются найти определение происходящему – сон это или пьеса, которую пишет Игорь. В любом случае этот мир создан им для того, чтобы Оле стало легче простить и принять себя, осознав случившееся. Заключительный виток спирали, и в последний мучительный раз она найдёт в себе силы сказать самое важное перед своей последней репликой и уйдёт вслед за своим уже повзрослевшим сыном.

 

Эта сентиментальная концовка и неявное, но стойкое ощущение чего-то непоправимого задали лейтмотив обсуждения читки.

 

Александр Астров, зритель: «Мне нравятся пьесы, после которых я понимаю, что надо бы ещё их перечитать, чтобы лучше разобраться. Вот сейчас, когда нет возможности повторить, это выглядит уже интересно и круто. Мотив ясен – потеря ребёнка и вокруг этого всё закручено».

 

Нияз Игламов, отборщик фестиваля «Любимовка»: «Хочу поздравить, спасибо большое за пьесу. Мне кажется, это очень здорово, когда ты читал её как отборщик, ты слышал сейчас, и всё равно в ней остаются для тебя какие-то пустые места, ты не понимаешь что к чему, но при этом она прекрасно написана. Большинство драматургов используют конструкции знакомых фраз, то есть не используют свой литературный язык, только конструкт – более или менее удачный. Здесь же я сталкиваюсь с наиболее важным в эволюции драмы как таковой – со структурным изменением текста. Мне кажется, эта пьеса перспективна для дальнейшего театрального воплощения, и меня порадовал вокабуляр автора».

 

 

Алиса Литвинова, зритель: «У меня есть глубокое внутреннее ощущение, что я ни черта не поняла, но это не мешает мне быть в абсолютном восторге от всего происходившего. Присоединяюсь к точке зрения насчет языка, фраз, построения предложений, о проскальзывающих очаровательных моментах иронии. То, чем наполнен текст, – это прекрасно. Кроме того, я в восторге от того, как прописаны персонажи, насколько законченные колоритные образы, насколько они становятся объёмными, они не штампованные. Не задаётся отношение к персонажу, они очень меняющиеся, раскрывающиеся. Это невероятно интересно. Если мне кто-нибудь объяснит, насколько это сон, или смерть, или реальность, то я буду благодарна».

 

Зритель: «У меня было ощущение, что это попытка вот этой семьи пережить смерть или потерю ребёнка когда-то давно, и они выстроили какие-то фантазии. В начале кажется, что муж – драматург, жена – материалист. Потом ты понимаешь, что жена тоже не материалист. Они как бы существуют в этих странных фантазиях в попытке защититься от чего-то страшного».

 

Мария Огнева, драматург: «У меня есть ощущение, что нам не нужно знать точного ответа, что же произошло. Да и вообще существует много вариантов, о чём может быть эта история. Для меня это скорее история не смерти, взросления и ухода детей из семьи. Или, может, этот сын повзрослел, стал космонавтом и действительно улетел. То есть мне нравится, что тут огромное количество вариантов, и режиссёр может каждый раз сам для себя решать, о чём это, и зритель. Мне кажется, мы все были эмоционально задеты, но не очень понимали чем, и каждый для себя сам решил, что его задело. Мне нравится эта многовариантность истории».

 

Тимур Шарафутдинов, режиссёр: «Было ощущение, как общается драматург с нами. Понятно, что это какая-то игра: драматург в пьесе, драматург, который написал пьесу. Есть магия в этом тексте. Классная магия, которая заставляет что-то чувствовать. Не совсем понимаешь, путаешься от того, что происходит в пьесе сюжетно, но это и неважно. Есть ассоциация с «Антихристом» Триера. Понятно, что такое нельзя сравнивать, но рефлексия потери ребёнка здесь какая-то добрая, что ли, какая-то правильная и дико привлекательная для того, чтобы это поставить. Мне бы хотелось это сделать».

 

Нина Беленицкая, драматург, отборщик фестиваля «Любимовка»: «У меня разошлось впечатление от чтения текста глазами и от восприятия его на сцене. Это, конечно, удивительный опыт, когда можно сравнить. Для меня текст глазами был более очаровательный, а то, что я слышала сейчас, вдруг вызвало вопросы. Буду придираться. Мне показалось, что муж и жена в одном существовании – абсурдном – сталкиваются с бабушкой, которая почему-то реально психологически переживает по поводу произошедшего. Для меня это был диссонанс, я не могла понять закона, почему в абсурдном мире есть реалистичный персонаж. До момента совершенно блестящей сцены с водой эти два пласта были на конфликте, но сцена с водой художественно настолько совершенна, что эти непрофессиональные нестыковки сошлись в зоне художественной удачи – удивительный эффект. Это круто. И второй вопрос: муж-писатель упрекает жену в том, что она не соответствует ему, но при этом речь матери выписана блестяще, и она говорит классно придуманными фразами. И ещё: у людей, воспитанных на культуре 90-х, на сентиментальное стоит запрет. И вот этот очень сентиментальный финал меня отключил. Мне кажется, на отстранении эмоций было бы больше, а сентиментальный финал нас оставляет в зоне комфорта. Нам прикольнее думать, что мама хорошая».

 

Зритель: «Мне показалась интересной ассоциация с фильмом Звягинцева «Нелюбовь». Здесь такой же приём исчезновения близкого человека. Близкие люди не понимают друг друга, и именно это мгновение вдруг помогает им посмотреть на себя, друг на друга. Ещё фильм «Близкие» на эту тему. Но в пьесе это сделано ещё более сложно. Мне как раз понравилось различие интонаций, приём отстранения, который очень разнообразно используется, и выход на сентиментальность, на новую чувственность работает. Понравилась эта градация».

 

Пётр Кобликов, постоянный зритель «Любимовки»: «Это ребус. Аплодисменты режиссёру, который разгадал его по-своему. По-разному можно разгадать. Есть соединение реального и чего-то совершенно мистического, магического, есть авангардный абсурд, какое-то новое качество абсурдистской драматургии».

 

Антон, зритель: «Мне понравилось, что из-за языка вот так всё это можно пережить. Мама, папа, бабушка, сержант и ты со своей ракетой потерялся».

 

Евгений Казачков, драматург, арт-директор фестиваля «Любимовка»: «Хороший приём, работающий, когда в пьесе оказывается какой-нибудь художник, писатель. Это игра в игру, от неё хочется дистанцироваться, но здесь этот приём работает, потому что герой говорит «это подарок тебе», и мы понимаем, что всё происходящее, включая зал, в какой-то момент здесь и сейчас наступает. Этот приём, который мог стать шаблонным или пошлым, он сам себя внезапно оправдывает и сходится в точку «здесь и сейчас» при произнесении этих слов. И вроде бы такой открытый приём «зачем эти люди здесь собрались», который тоже бывал, но тем не менее как-то по лезвию удаётся пройти, и оно работает».

 

Георгий, филолог, зритель: «Может быть, это для режиссёра работа, но я чувствую перед последней репликой очень большую паузу. Здесь что-то должно происходить. Она закольцовывает текст и, может быть, выходит за рамки абсурдистской эстетики. Эта реплика про шапку слишком правильная. Я думаю, здесь действительно режиссёрская работа должна быть, а всё, что сделано драматургом, сделано отлично».

 

Филипп Гуревич, актёр, режиссёр читки: «Нам было непросто, потому что надо говорить о смыслах, о ситуации. А тут ситуация… Мы думали-думали-думали и решили, что тут она в том, что всё это пьеса, которую пишет Игорь для своей умирающей жены, чтобы они могли отжить потерю этого ребёнка, потому что она себе не может этого простить. И ничего этого не происходит на самом деле. Эта пьеса как исповедь, причащение перед смертью. Есть абсурдная история, и ещё по пьесе расставлены некоторые маячки, они как бы помощники, чтобы можно было понять, что происходит на самом деле. Например, в сцене с разрезанием живота бабушка была в таком реалистичном ключе, потому что это было необходимо, чтобы было понятно, что вот это, возможно, было на самом деле. Вот это, возможно, была та ситуация, когда они были такими беспечными, молодыми, дурацкими, глупыми, такими, какими были, и бабушка в тот момент реально говорила так.

Спасибо большое за пьесу. Мы когда её репетировали, поняли, что это очень сложно для читки и много проще для постановки. Потому что надо постоянно на этих качелях, где здесь реальность, где – нет, существовать. А для постановки она настолько не застроенная, что там делай-не переделай этюдов с повторами и интерпретациями. Как материал для постановки – потрясающе».

 

Алёна, зритель: «В этой пьесе есть ещё один герой – это юмор, и он помогает переживать ситуацию. В читке получилось свести её так, что она воспринимается безумно легко за счёт того, что зал постоянно смеётся, несмотря на то, что ясно читается: ситуация – трагедия».

 

Нияз Игламов, отборщик фестиваля «Любимовка»: «Упустил возможность поблагодарить актёров и режиссёра за читку. Обычно молодые режиссёры берут какой-то абсурдистский странный текст и пытаются его сделать ещё более странным. Мне же кажется, что вся суть абсурда, этого художественного приёма, в реалистичности, в подробности и в конкретности происходящего. Спасибо! На мой взгляд, для молодого режиссёра это очень глубокое понимание основ профессии».

 

Наталия Лизоркина, драматург: «Спасибо большое режиссёру и артистам, потому что мне и самой было интересно, как пройдёт читка. Я понимала трудность для всех вас. Вопрос про сентиментальность тоже для меня был важен, когда я писала пьесу. Очень не хотела вставлять последнюю сцену такой, делать её сентиментальной, а потом как-то она встала правильно, и мне показалось, что так нужно, но сейчас это снова для меня вопрос на «подумать». Вообще, для меня было самым страшным то, что скажут: здесь есть манипулятивность. Хорошо, что этого никто не сказал. И рада, что все смеялись там, где надо».

 

Филипп Гуревич: «Для меня это пьеса про прощение. Там много всего, но, мне кажется, правильнее делать про прощение. И, когда сын возвращается, происходит прощение. Тема для меня важна».

 

Наталия Лизоркина: «Да, для меня тоже важна была эта тема. Я рада, что многим показалось, что здесь не было перегибов».

 

Евгения Ноздрачёва

Фото: Мария Крупник

Иллюстрации к пьесам: Лиза Андреева