Интервью с Марией Огневой

 

Драматург и сценарист Мария Огнева представила в этом году на «Любимовке» пьесу «За белым кроликом», основанную на реальных событиях. Пьесу с двойным миром, заинтересовавшую и тронувшую зал. Тишина, возникшая во время читки, была поразительной. О главных героях, терапевтической драматургии и о том, что эта пьеса значит для самой Марии, мы поговорили через несколько дней после читки, когда эмоции успокоились.

 

 

Мария, «За белым кроликом» не первая ваша пьеса на «Любимовке» – третья, вы даже сказали на обсуждении, что, возможно, последняя.

 

Да, меня предупреждают организаторы, что три текста – максимум на «Любимовке», а после нужно идти в офф-программу. Но я надеюсь, что это не так.

 

Ваша пьеса основана полностью на реальных событиях?

 

Не могу сказать, что она полностью документальная: я отталкивалась даже, наверное, не от реальных событий, а от своих эмоций по поводу реальных событий. Реальных фактов там, наверное, процентов двадцать. Одна из убитых девушек была моей знакомой. Не близкой, но мы общались, и случившееся, конечно, было шоком.

 

 

Ваш прием с Алисами напоминает сказкотерапию. Вы слышали о таком методе?

 

Да, я примерно этим занимаюсь с подростками, когда преподаю драматургию. Для меня, наверное, самая главная цель – как раз позволить им рассказать про свою боль, про свои проблемы через искусство, через драматургию. То есть они рассказывают про каких-то        абсолютно других персонажей, но имеющих те же самые проблемы в школе, с друзьями, с родителями, в личных отношениях, что и у них самих. Наверное, это терапевтическое действие драматургии я на себе поняла, когда пьесу «Спойлеры» написала, которая была в 2016 году на «Любимовке». Вот она практически полностью документальная, на 98 процентов. Написав её, я поняла, что мне стало легче, и я на свою жизнь взглянула сверху, а на себя как персонажа. После этого начала и со своими учениками это проделывать, и даже в открытую им говорить: ребята, мы сейчас занимаемся не только драматургией, но и такого рода терапией. Они мне после моих курсов обычно говорят: даже если мы не станем настоящими драматургами, мы знаем, что если у нас будет проблема, мы          напишем о ней, и станет легче.

 

Сейчас вы этот опыт применили на себе, он вам помог?

 

Я не могу сказать, что полностью освободилась, что я не боюсь теперь идти по темным улицам вечером, что я не думаю о том, насколько вообще тяжело быть женщиной, насколько мы жертвенны в современном мире, о том, что с нами можно сделать все что угодно, и мы не сможем отбиться... На обсуждении говорили, что «нужно баллончики иметь при себе», но, естественно, это не сработает, в любом случае, в подобной ситуации ты 99,9 процентов умрешь. Поэтому я не могу сказать, что, написав эту пьесу, я освободилась от страха – а он, действительно, во мне вырос, страх, что рядом есть опасность, смерть – но, наверное, мне стало легче. Потому что вот уже шесть лет прошло с тех пор, как это произошло, и шесть лет я ходила с этим страхом, который не могла             даже озвучить, в слова превратить. Но когда я придумала этот ход с Алисами, и когда я написала один из финальных монологов, и из него выросла вся пьеса, я наконец смогла облечь свой страх в текст. От этого стало, конечно, легче.

 

Само расследование, я так понимаю, не завершено?

 

Там немного по-другому всё: одного посадили, второй поменял показания, наняв супердорогих адвокатов. И, возможно, их было даже не двое, а трое. Одна из матерей, как в пьесе, продолжает расследование. Думаю, она будет продолжать его всю жизнь. Для нее это смысл жизни теперь.

 

 

Но сейчас, после вашей пьесы, по крайней мере, многие узнали про этих девочек, о них осталась память.

 

Да, я согласна. Мне знакомая режиссер, Виктория Печерникова, которая, оказалось, тоже знала эту историю, потому что живет недалеко от места убийства, тоже сказала: здорово, что о девочках просто услышали. Мне тоже кажется, что это важно. Потому что они уже не смогут всё это рассказать, их матерям не до этого абсолютно, и приходится говорить за них.

Несколько лет назад на «Любимовке» был мастер-класс Николы МакКартни из Шотландии, и меня очень вдохновили ее слова о том, что современный драматург должен дать голос безгласным. «To give a voice to the voiceless». Меня это вдохновляет и по сей день. Наверное, эта пьеса – один из тех случаев, когда я получила возможность рассказать чью-то историю. Понятно, что в своей интерпретации. Как говорит Белый Кролик в начале пьесы: это фантазия автора.

 

Вы планируете работать в этом жанре, если можно так его назвать, психотерапевтической драматургии, дальше?

 

Да, наверное, да. Мы, кстати, говорили с режиссерами и драматургами о том, что драматург и писатель не может ни о чем другом рассказывать – только о себе. О себе и о своей жизни, о своем внутреннем мире мы каждый знаем как никто другой, и только мы может рассказать свои истории. Других людей мы видим со стороны, не знаем, что в их жизнях на самом деле. Такое расчленение себя на какие-то части и превращение это в текст, наверное, единственный путь быть драматургом, действующим и пишущим. Я вижу так, пишу только так в последнее время и своим ученикам тоже только этот путь проповедую. А может, я даже все пьесы писала по этому принципу, просто не осознавала его. После «Спойлеров» осознала.

 

Если бы эту пьесу сняли, как бы вы к этому отнеслись?

 

Я не против, но не очень это представляю, потому что всегда разделяю для себя театральный текст и сценарий. Я пишу для кино, для телевидения и ощущаю пропасть между пьесами и сценариями. Если найдется режиссер, который сможет эту           пропасть как-то сократить, найдёт прием, я буду, наверное, рада.

Кроме того, эта пьеса очень условна, особенно мир Алис. Как можно решить в кино Кролика? Это будет говорящий настоящий кролик или какой-то мужик с ушами? В театре мы понимаем условность: может быть и кукла, и мужик, и каждый вариант будет восприниматься нами как норма. В кино меньше условностей.

 

Мне, кстати, пьеса напомнила по атмосфере фильмы Линча.

 

Я очень люблю Линча, люблю «Твин Пикс», поэтому, может, как-то подсознательно это и отразилось. Но я думаю, что и я, и Линч, как бы это громко не было сказано, решали одну и ту же проблему. Нам нужно было показать потусторонний мир. Но никто из нас не знает, есть ли он на самом деле и как выглядит, поэтому он превратил этот потусторонний мир в некий красный вигвам, а я – в кроличью нору.

И нам обоим нужно как-то придумать этот потусторонний мир, чтобы... в моём случае, чтобы история не была настолько невыносимой. Пока я не придумала этого Белого Кролика и Алис, я не представляла, как её можно рассказать, чтобы ни меня не разорвало в клочья от боли, ни зрителей. И только когда этот ход был придуман, одной тёмной ночью в городе Нягань, всё сложилось и благодаря ему пьеса написана вообще.

 

Терминология взята вами из каких-то реальных дел?

 

Да, это из реального дела этих девочек. Были заявления одной из матерей по поводу того, что экспертиза проведена недостаточно правильно, что пропущены важные какие-то моменты, и она опубликовала это на своей страничке в «Вконтакте», посвященной расследованию. Она пыталась призвать общественность в свидетели, она продолжает борьбу с системой в одиночестве. Это очень страшно.

 

А вторая?

 

Она уехала, но не на юг, просто из города, где жила. Она действительно не разрешает публиковать фотографии своей дочери на этом сайте, не разрешает упоминать ее даже. Меня как раз поразила история их сближения в одном деле, в одной боли, и то, как они разошлись. Мы ожидаем же, что теперь они будут подругами и, взявшись за руки, станут помогать друг другу, поддерживать всю жизнь, будут жить вместе, варить по очереди обеды и так далее. А они из-за своей боли, общей трагедии, разошлись в разные стороны и стали врагами. Меня это поразило.

У меня есть пьеса «Костик», она была моей первой пьесой на «Любимовке», в 2013 году, и там похожая в чём-то история: пропал парень, а его мать и бывшая девушка из ненависти становятся семьей.

У матерей из «За белым кроликом» странный, но, наверное, логичный путь развития. Они не могут видеть друг друга, они напоминание об этой боли друг другу. Одна из матерей, которая уехала, хочет продолжать жить. Я не думаю, что она забыла о дочери и живёт припеваючи, нет. Но она живёт со своей болью, она нашла какой-то смысл жизни. А другая мать нашла смысл жизни в этой борьбе. И так как второго или третьего вряд ли вообще когда-нибудь посадят, она всю жизнь будет продолжать.

 

Диана Дзис

Фото: Даша Каретникова