Про читку пьесы Алексея Паперного «Байрон»

 

В понедельник в чёрном зале Театра.doc состоялась читка пьесы «Байрон» драматурга, музыканта, режиссёра, поэта и сценариста Алексея Паперного – во внеконкурсной программе фестиваля.

 

 

«К Байрону пьеса отношения никакого не имеет. Я просто файл так назвал, когда начинал. Ну, в общем, подходит: персонаж романтический», – начал Алексей Паперный. В этот вечер на сцене была представлена не столько читка, сколько полноценный моноспектакль от автора – в эмоциях, красках и трёх часах тексту была дарована концентрированная жизнь. И это был как раз тот случай, когда восприятие покоряется не только чем, но и как.

 

Жест, крик, смех, немного балета – затекла нога. «Сад. Ночь. Яблоня. Фонарь», – «Ну, Блок такой», – комментирует автор. Красноречивый ветер раскидывает по миру плевки: ты безмятежен – зря. Париж, автозак, Плёс – и Левитан рьяно выбегает из дома, а по возвращении – бросает только что убитую чайку к ногам Чехова.

 

Пьеса «Байрон» – многогранный мир, законы которого свободны и едва ли сопряжены со знакомой нам реальностью. Да и нужно ли. Узнаваемы ситуации, чувства, поиск: вечное-преходящее. «Бесконечное небо. Бесконечные кузнечики». История, время и пространство – может быть, мы здесь, а может быть, уже там сейчас. Текст во многом построен на параллельных сценах: вспышки жизней, сменяются и наслаиваются друг на друга картины, как взаимопроникают друг в друга и времена. Основные персонажи образуют треугольники-связки, лишь до поры до времени самостоятельно друг от друга существующие, пока тешащаяся рука Творца/случая не перемешает иллюзорно стабильное бытие. Лишь один персонаж – Андрей, он же условный Байрон – ведёт свою собственную монологическую линию, но при этом, преимущественно внесценический, объединяет своей историей несколько дробящееся действие воедино.

 

Ненавязчиво текущее между строк вневременное – органично, безусловно и неизбежно в гротескно-абсурдном мире, создаваемом Паперным, где рано или поздно Ромео и Джульетта улетают на ракете в вечность, а ангелы, ведущие одного из героев – Олега – по жизни, – это экзальтированные комарики, которые в один прекрасный момент слетятся и соберутся в лейтенанта: «Мы тебя разыграли, Олег!».

 

Стоит отметить чувства языка, ритма и юмора, ставшие залогом сначала гармоничной и цельной пьесы, а в понедельник – и читки, прошедшей, вкупе с исполнительским мастерством Алексея Паперного, действительно ярко. Автор разделил прочтение «Байрона» на 3 части, сделав перерыв после второй. «Самое интересное – в конце. А кто не досидел до конца – самое главное не узнает», – начинает драматург третью часть. «Тайный кабинет в Кремле», – продолжает Паперный. Смех в зале.

 

 

Обсуждение после читки, несмотря на позднее время, – финал «Байрона» пал на половину первого ночи – оказалось не менее живым и ёмким по содержанию.

 

Михаил Дурненков, драматург, арт-директор фестиваля «Любимовка»: «Я в пяти словах. Я потрясён, на самом деле, тем, что называется способностью автора удерживать фокус, градус и внимание. Неослабевание юмора и поэтики. Там нет каких-то провисов. У меня вопрос к автору: как вы писали? Долго ли?»

Алексей Паперный: «Я не помню, долго, не долго… Полтора года назад, два?»

Голос из зала: «Почти три года».

Алексей Паперный: «А, три года. Но я написал её довольно быстро. Ну, как быстро: я просто отвлекался от неё на какие-то вещи».

Михаил Дурненков: «Я ещё раз пытаюсь донести, что я потрясён её цельностью, целостностью и размерами. Это титаническая вещь. И здесь, конечно, я сидел и всё время представлял себе режиссёра, потому что на такой вещи «пожениться» – это нужно иметь какие-то очень… Ну, вы понимаете, да?»

Алексей Паперный: «Понимаю, да».

Михаил Дурненков: «Потому что поставить пьесу – это… Ну, вот мы с пьесой встретились, у нас роман и вместе с ней я дальше пошёл – я так себе режиссёра представляю. Может быть, конечно, я ошибаюсь, и они, на самом деле, гораздо более тонкие люди. А здесь – это просто выйти замуж на 20 лет».

Алексей Паперный: «Я себе представлял, что я «жениться» буду сам на себе».

Смех в зале.

Михаил Дурненков: «Имел в виду, что здесь небережно – нельзя, а чтобы работать бережно – надо иметь мощный резон, чтобы сохранять каждое слово и каждую авторскую интонацию».

Алексей Паперный: «Поэтому для начала мне нужно самому это сделать. Я же поставил несколько спектаклей. Я просто не могу пока такой возможности найти, но вообще я хотел бы этим заняться, да».

Михаил Дурненков: «Но это большая сцена, да?»

Алексей Паперный: «Нет, где угодно можно сделать. Это просто выглядит как кино, в котором 50 миллионов долларов, а на самом деле всё проще».

Михаил Дурненков: «Но там есть параллельные действия, то есть это, как минимум, уже большая сцена»

Алексей Паперный: «Да, но я представляю, как это организовать, чтобы было просто».

Михаил Дурненков: «А я так себе представляю – то ли это Лоевский нас так настроил – вот Париж, вот Плёс, вот музыку они слушают. То есть всё равно какие-то дополнительные пространства».

Алексей Паперный: «Да, но это несложно. Мне просто нужна сцена, на которой будет несколько мест действия – вот справа и слева, например. И всё. А дальше всё актёры. Мне кажется, должно быть интересно».

Зритель: «Я ловлю кайф. Пытаюсь понять сюжет. Понимаю, что это эклектика. То есть всё великое на стыке сфер».

Алексей Паперный: «Нет, вы забыли: «всё великое непонятно» [цитата из пьесы]». (Смеётся).

Смех в зале.

Зритель: «Тем не менее, здесь получилась пограничная зона: музыка-литература-живопись. Я никогда не думала, что я услышу в литературе супрематизм, а сегодня это произошло. Сначала я думала, это сюр. Было весело. Но сюр – это порождение несуществующих объектов. Фантастические существа, некое пространство. Мне близок супрематизм: когда существующие объекты складываются в композицию и дают новую форму, порождая новое содержание через динамику линии, цвета. Для меня сейчас ваше произведение – это супрематизм в литературе. Это было наслаждение. Спасибо».

Алексей Паперный: «Спасибо вам за спасибо».

Зритель: «Ещё добавлю, может быть, станет понятнее моя мысль. Недавно я говорила с художником-супрематистом Борисом Бичом. Мы рассматривали его эскизы, например, «Автомобиль». Я спросила Бориса, как появляется картина. «Как, – говорю, – ты это делаешь?» Он ответил: «Понимаешь, абстракцию всю невозможно взять из головы. Я делал, как Малевич: я разрезал фотографию автомобиля и бросал её на белый лист бумаги, и как ляжет – так и хорошо». И это был тот рациональный момент, который просто так из головы не вытащишь, а, тем не менее, получалась картина, совершенно гармоничная, целостная и законченная сама в себе. Вот у меня ассоциации с вашей пьесой такие».

Алексей Паперный: «Я примерно так и делал».

Зритель: «Вот, смотрите. Но здесь мы не имеем дело с материей. Как это взять изнутри?»

Алексей Паперный: «Ну, вот так. Просто берёшь – и делаешь. Берёшь – и кидаешь. Потом прикладываешь».

 

 

Олег Лоевский, отборщик внеконкурсной программы фестиваля «Любимовка»: «Желающие сказать ещё есть? Тогда я кратенько скажу. Я читаю очень много пьес и смотрю много спектаклей, потому что это моя работа. Где-то примерно 300 спектаклей в год я смотрю, раньше я читал три пьесы в день, сейчас у меня нет столько здоровья, поэтому ныне одну пьесу в день читаю. И когда Миша Дурненков предложил мне сделать эту программу на «Любимовке» и прислал уйму пьес, – я знал многие – «Байрон» не открывался. Вот пришёл файл и не открывался. Ну, думаю, не открывается – значит, так и должно быть, значит, быть без «Байрона». Но Мише, на всякий случай, написал: «Байрон» не открывается». Потом Миша через какое-то время прислал мне «Байрона» снова: думаю, ну, он же не открывается. А он открылся. Я прочитал его махом, и всё то, что вошло в меня с этой пьесой, вошло абсолютно свободно. Свобода фантазии, свобода, основанная на своём понимании мира, музыки, литературы, вне зависимости от всего, при учёте всего, потому что здесь и Голливуд, и проскоки… Как они попали на корабль – никому ж неважно это».

Алексей Паперный: «Я знаю».

Олег Лоевский: «Это неважно, потому что есть вот этот запал, который начинается, по сути, с самого начала, с урока взаимодействия с детьми и становится абсолютно ясно, что дальше всё будет происходить в режиме свободы, в режиме того, что всё возможно. И, на самом деле, действительно, почти всё возможно. И эти возможности исключают переходы. Необязательно это логистика, которая тоже тут вспоминается время от времени. Логистика необязательна, потому что она заложена где-то глубоко внутри, и в неё верится – верится, потому что всё возможно. Все встречи будут как встречи. Потому что те люди, которые должны встретиться, – они обязательно встретятся. И те люди, которые должны умереть, – они умрут. А тот, кто выживет, – выживет и победит. И, на мой взгляд, это пространство большой сцены. Неслучайно Миша, когда читал текст, сказал: «Это пьеса для Могучего». Это, действительно, пьеса для Андрея Могучего, который мыслит примерно такими же масштабами».

Михаил Дурненков: «Но при этом – ремарка – для того Могучего, который ставил «Между собакой и волком», «Школа для дураков», а не тот, который увлёкся вот этим монументальным».

Олег Лоевский: «Неважно. Это, конечно, всё потом проявится и прояснится, когда это всё воплотится. Но это, действительно, какого-то пространства свободы сцены, – поэтому лучше большая, чтобы не было тесно. Это пространство свободы – оно в абсолюте. Просто в абсолюте. И часто цепляясь за какие-то композиционные вещи, начинаем объяснять и разговаривать с драматургом вот про эти провисы или, мол, здесь с характером у тебя нарушение, а вот здесь нет развития сцены… – все эти категории сюда и не годятся, просто не работает часть инструмента, которым мы привыкли пользоваться как-то походя. Человек предлагает мир, который можно судить только тем миром. А в этом мире достаточно всё гармонично. Свобода, гармония, музыка – что ещё тебе надо для театра? Всё есть. Поэтому эту пьесу и взял. Сначала я взял Пряжко, потому что это совершенно другой театр. А потом был «Байрон», затем – Ваня Вырыпаев, завтра вы послушаете его пьесу, и потом – Миша Дурненков. Вот четыре пьесы, которые, на мой взгляд, совершенно по-разному взаимодействуют с этим миром, по-разному его описывают и по-разному с вами разговаривают. Потому что всё-таки эта драматургическая парадигма – а их, по сути две: те пьесы, которые на «Любимовке», и те, которые в репертуарном театре. А есть пьесы, которые в космосе».

Михаил Дурненков: «Третья, в смысле?»

Олег Лоевский: «Да, это третья. Есть ещё мнения?»

Зритель: «Да. Вот есть пьесы, которые ты никогда в жизни бы сам не придумал. Есть ведь сценарии, про которые думаешь, что, мол, ты бы тоже до этого дошёл. А здесь – это абсолютно авторский мир, и он схож в чём-то для меня с древнегреческим мифом, с «Метаморфозами» Овидия. Есть герои, и они путешествуют по миру, в котором всё подчинено не логике, не правилам, подобным тому, что герой должен переродиться, нужно обязательно найти какой-то определённый характер, следовать конкретному драматургическому сюжету. Всё подчинено не законам логики, но поэзии. Здесь всё по ритмам, гармонии, авторским ходам. Я, когда с таким встречаюсь, думаю: «Господи, неужели ещё можно что-то такое придумать, что-то столь замечательное и ни на что не похожее…» Невероятно рада, что сегодня с этим встретилась. Последние три часа были совершенно фантастические. Спасибо!»

Михаил Дурненков: «Как ты думаешь, в постановке твоя пьеса сколько будет по времени? Часов шесть?»

Алексей Паперный: «Нет, нет, во-первых, какое-то количество текста уберётся. Ну, я думаю, ты это понимаешь так же, как и я: когда ты читаешь пьесу, тебе какие-то вещи нужно произнести, а когда ты это делаешь с актёрами – ты какие-то вещи уже можешь опустить».

Михаил Дурненков: «Что-то уйдёт вовнутрь, понимаю. Вот интересно, как у тебя комары будут соединяться в лейтенанта?»

Алексей Паперный: «У меня есть одна идея – не скажу». (Смеётся).

Смех в зале.

Алексей Паперный: «А вообще если бы я хотел кого-то сыграть в этой пьесе, то Геннадия. Именно он мне кажется героем. Потому что он клёвый. Будучи таким циничным раздолбаем, совершает всё-таки в итоге поступок».

Евгений Казачков, драматург, арт-директор фестиваля «Любимовка»: «Кто меняется, тот герой».

Алексей Паперный: «Да! Он меняется. В самом герое есть сюжет внутренний».

Олег Лоевский: «Ну вообще, да, если огрублять драматургию: или меняется герой, или герой меняет мир».

Михаил Дурненков: «В смысле, это закон, да. Если герой не меняется и мир не меняется, то это трагедия и всё кончится смертью».

Алексей Паперный: «Я не знал. Но я подозревал». (Смеётся).

Зритель: «А вообще актёры уже есть, есть визуальные представления, кто это может сыграть?»

Алексей Паперный: «У меня есть, да, потому что я три спектакля уже поставил примерно с одними и теми же актёрами. Есть даже некоторые актёры, про которых я думал, когда писал, – они были как прототипы».

 

Зритель: «Тогда мы очень ждём».

Алексей Паперный: «Ждите. А если найдётся местечко какое-то, где можно поставить, – свистните».

 

Юлия Исупова

Фото: Шамиль Хасянзанов