Интервью с драматургом Микитой Ильинчиком

 

Дебютант «Любимовки-2018» Микита Ильинчик родился в Гродненской области, но уже несколько лет живёт в Москве. После читки своей первой серьёзной пьесы «Комната умирает» он рассказал Блогу, что подвигло студента режфака искать способы самовыражения в драматургии и почему процесс самопознания неотделим от попыток отрефлексировать прошлое и настоящее своей страны.

 

 

Микита, ты провёл несколько лет на театроведческом факультете, сейчас учишься на режиссёрском. Откуда возникло желание самому писать пьесы?

 

Когда в 2015 году мы только поступили в ГИТИС, был объявлен набор курса, и нам дали задание написать за лето пьесу. Тогда появилась моя первая «пьеска», и наш педагог мне сказала: «Микита, это хорошая, интересная вещь». После я отправил текст на фестиваль белорусской современной драматургии WriteBox. Там была организована читка, и я понял, что раз могу что-то писать, то нужно это продолжать.

Мне кажется, что фишка всегда в каком-то синтезе. На режиссёрском нас учат синтезу, и театроведческий – это тоже профессия синтеза. Всё искусство сейчас основано на нём. Почему самый мейнстримовый вид искусства –  опера, а не драматический театр? Потому что опера – это опять-таки синтез.

Писать я, наверное, на театроведческом немного научился, потому что театроведческий – это место, которое делает мысль более-менее стройной. Мы живем в такую эпоху, когда важно говорить стройной мыслью, особенно в режиссуре. Хотя в пьесе, возможно, нет этой самой стройности.

 

Когда читаешь «Комнату», сначала видишь сюжетную линию, но затем она начинает разрушаться, причём распад ритмически выстроен.

 

На читке сегодня ритм не был соблюдён. Начало пьесы – это ведь затишь, и я удивился немного, что в начале читали быстро, потому что для меня ритм там присутствует. Я его специально не закладывал, мозг сам это доработал. Сначала композиция очень медленная, потом, когда герои сидят в кафе, всё разворачивается супербыстро, а затем опять появляется воздух, наступает некая медитация. Через это состояние ты осознаешь пространство. Мне кажется, это отчасти медитативная пьеса, а не пьеса для мозга. Но я опасаюсь, что она будет понятна только в Беларуси и для белорусов.

 

Ты боишься, что её сценическая судьба невозможна в России или что ее в принципе не может понять русский человек?

 

Я вообще не рассчитывал на сценическую судьбу для этой пьесы. Не знаю, есть ли еще такие драматурги здесь.

 

 

Ты предполагаешь, что она будет существовать только как текст? Даже в Беларуси?

 

У меня не было цели, чтобы она шла в театре – это точно. Для меня это была какая-то игра. То, что я не мог найти в других текстах, но мне хотелось бы поставить, я проигрывал в своей голове, и из этого выросла пьеса. Она написана достаточно по-режиссерски, там задан периметр однотипной советской квартиры, подобраны музыка и движения. В то же время, она получилась кинематографичной оттого, что в ней много крупных планов. Например, муравьи ползут по младенцу – это же сверхкрупный план.

 

И в то же время там есть фрагмент из телерепортажа, где Марина стоит у большого хлеба на параде.

 

Хлеб – это реальность. Посмотри парады в день Незалежнасці республики Беларусь: сначала едут диваны, потом огромные холодильники, унитазы, керамика, конфеты, торты – и хлеб. И балет тракторов. Это реальность, и это показывают по телеку.

При этом, мне кажется, что Беларусь сейчас единственная страна, где существует андеграунд. В России нет андеграунда, а у нас есть тот же самый белорусский свободный театр или техно-вечеринки.

 

В пьесе ты чётко задаёшь координаты места действия. Например, не просто «квартира», а квартира в конкретном доме, в определённой точке, которую можно вбить на карту, и понять, где она и что её окружает. Почему это так важно?

 

Мне понравилась прозвучавшая на обсуждении идея, будто бы таким образом идёт поиск места для финальной бомбёжки. Но это не было заложено.

В пьесе есть момент, когда герои закрывают глаза и представляют места, где они были, – это конкретные места из моего детства. А последняя координата (пятиминутное путешествие по Google maps street view от пункта 55.151802, 26.582193 до 55.154541, 26.590427) очень смешная. В Google maps есть такая функция, где ты перетягиваешь оранжевенького человечка по карте и можешь путешествовать по улицам. В Беларуси её нет, а в Литве можно каждую улицу обследовать. Но на границе этих стран есть дорога длиной один километр, когда машина с камерой заехала на территорию Беларуси, и это было как раз на моей железнодорожной станции.

 

Если посмотреть на жанр «Комнаты», то в нём можно найти черты драмы, чёрной комедии, фарса, роуд-муви – и не только. Ты его как-то определяешь для себя?

 

Смотри, вот реальность: есть Лукашенко, есть Макдональдс. Они находятся в одном пространстве, но никак не монтируются. Есть я, а есть белорусское телевидение, но это тоже не монтируется. Какой это жанр? – Жанр немонтажа реальности.

Если разбираться, будет сложно, потому что для меня это пьеса чувства, а не ума. Это мои воспоминания о той поре, когда стоит лето, заходит солнце, есть электричка, родители, машина, ёлочка… Мне хотелось показать треш, но за ним возвращение в такое место, где мне было бы комфортно. Пофиг на этот треш, если я знаю, что сойду с электрички, меня встретят, увезут на хутор, и мне будет там хорошо. Но это мой личный месседж этого текста.

Сам текст очень личным получился. Возможно, его вовсе не надо было отправлять на читку.

Это была моя проработка собственных проблем, мой диалог с собой, такая психотерапия. После неё я стал намного целостнее себя ощущать. Раньше я был со всем не согласным революционером, ходил на митинги в 2011 году, меня забирали в автозак. Я бесился оттого, что не понимал, кто я есть. Сейчас я тоже много с чем не согласен, но во мне теперь есть принятие того треша, из которого я состою, и я кайфую от этого, потому что вот моя идентичность, вот моя страна, и мне интересно все, что происходит вокруг. Так что ещё, наверное, это жанр самопсихотерапии через драматургию.

 

 

В таком случае то, что ты называешь сеансом психотерапии для себя, могло бы стать сеансом психотерапии для белорусов.

 

Возможно. Для меня важно, что удалось представить на «Любимовке» национальную белорусскую драматургию. Я хотел показать своей пьесой, что есть ваше, а есть наше, и что мы уже 20 лет живем очень разными вещами: у нас другие культурные коды, другие персонажи; у нас своя попса и своё телевидение. Да, мы говорим вашим языком, но если копнуть, то причины этого трагичны. Есть маленькие страны, которые смогли сохранить свой язык, будучи в Советском союзе, нам этого, увы, не удалось.

Я очень ревностно отношусь к режиссерам, которые приезжают к нам из Москвы, потому что они работают вне контекста. Мы сами не разобрались со своей историей, в нашем белорусском арт-движении фиксация реальности фактически отсутствует, а люди со стороны даже не пытаются разбираться. Для меня театр – это время, контекст, а для многих нет. Нужно видеть реальность, фиксировать все, что происходит вокруг тебя. Беларусь – это сложный организм, и я хочу в нём разобраться, мне так проще будет жить. Моя цель – жить целостно, чувствовать себя цельным, а не раздробленным. Может быть, это будет самообман, но мне бы хотелось ощущать себя белорусом. Это как узнать свой диагноз и принять его – какая-то такая тема.

 

Внутри твоей пьесы всё разрушается: мир, логические связи, сюжет. Когда теряешься в структуре, начинается поиск хоть какой-то константы, и тогда обнаруживается, что главным героем у тебя становится Беларусь, страна, которую ты пытаешься осмыслить.

 

Действительно, для меня это была проработка самоидентификации. Я всё ещё внутри этого процесса. Мне кажется, в России у людей всё в порядке с самоидентификацией: даже если ты человек советского толка, если ты голосуешь за Путина и любишь Сталина, то у тебя есть конкретно, что любить, а что ненавидеть. У вас всегда есть враг, его надо не любить. А у нас никакой конкретики нет, даже врагов нет. Мы в каком-то тумане, нам пытаются какую-то конкретику навязать парадами или возрождением памяти Великой Отечественной войны, но даже эта большая травма не проработана. На нашей территории война началась в 1939 году, но в учебниках мы не проходим годы до 1941-го. И язык, и культура тоже оказываются не проработаны.

 

Очень трагично и то, что ты пишешь про количество трупов, которые закопаны на каждом клочке земли в Беларуси.

 

Увы, у нас в стране этот вопрос поднимается исключительно в том контексте, что были убиты Красная армия и партизаны. Это тоже не переосмыслено, просто законсервирована определенная тематика. В то же время для меня радость, что я жив. Ты представляешь, скольким людям, которых убивали, отстреливали, высылали, нужно было выжить, чтобы в конце концов получился я? Эта тема тоже очень мощно работает.

 

Есть ли возможность что-то изменить, если об этом писать, говорить, если про это ставить спектакли?

 

Я разбираюсь с этой ситуацией своей пьесой. В ней одна женщина говорит: «мы здесь и сейчас, ни сегодня, ни завтра, тупо сейчас, а сейчас не существует» – таким странным образом мы живём, мы просто стираемся, как флэшки, не накапливаем никакого гена. У русских есть скрепы, почва, у литовцев есть почва, у эстонцев она тоже есть – у белорусов её нет. Моя самоидентификация – это мой незакрытый гештальт, потому что ни школа, ни родители – никто мне не дал понять, что такое родина. И, может быть, слава Богу.

 

Получается, ты не чувствуешь, где твоя родина?

 

Нет, конечно, это Беларусь, такая вот покалеченная, застигматизированная, почти не дышащая. Но в ней есть надежда. Я верю, что будет что-то интересное. У нас все разворовано другими странами, даже наша история разворована. Попробуй скажи поляку, что Адам Мицкевич родился в Беларуси, он не поверит, а это так. Но, может быть, когда мы поймём, что мы – коридор культур, станем самыми топовыми.

 

Ты жил в разных странах постсоветского пространства. Тебе это помогло осмыслить положение Беларуси?

 

Да, я считаю, чтобы переосмыслить наше положение, нужно пройти сложный процесс: быть внутри, потом отдалиться, затем снова побыть внутри и снова отдалиться. Я иногда чувствую себя иностранцем в Беларуси. Это интересно. Когда ты видишь всё глазами иностранца, начинаешь замечать то, чего не понял бы раньше, появляется другая оптика.

 

Анна Юсина

Фото: Даша Каретникова