Интервью со Светланой Петрийчук

 

С дебютанткой «Любимовки», автором пьесы «Вторник короткий день», мы поговорили о создании её пьесы, а также о роли Михаила Угарова в жизни Светланы и о её пути в драматургию.

 

 

Света, расскажи, что ты чувствуешь сейчас, после читки?

 

Мне так много людей говорили, что все будет хорошо, а я, наверное, только сейчас в это поверила. До этого меня все упрекали в кокетстве. Но я правда не понимала про текст, хороший он или нет.

 

У тебя уже были читки твоих текстов или это первый опыт?

 

Были какие-то кулуарные, внутренние читки, но такого еще не было.

 

Ты почувствовала, что теперь пьеса отделилась от тебя и зажила своей жизнью?

 

Наверное, да. Конечно, это интересный опыт такого публичного разбора. Я, как минимум, ожидала, что он будет более жестким. Я этого не боялась, возможно, даже хотела. Вообще, я бы хотела, чтобы Михаил Юрьевич (Угаров – Н.Ф,) поругал. Думала об этом всё утро, когда сюда собиралась. У меня до сих пор осталось неотвеченным сообщение, которое я ему в Фейсбуке написала – про пьесу, которую мы когда-то обсуждали. В общем, мне бы хотелось, чтобы он в своей манере задал мне вопросы, которые он как мастер тогда нам задавал.

 

 

Расскажи подробнее про связь твоей пьесы с Угаровым?

 

До того, как я познакомилась с Михаилом Юрьевичем, я была года два на него подписана в Фейсбуке. Причём я даже не помню, когда и почему я на него подписалась. Но он уже был как будто мне знаком. Потом я увидела объявление о драматургическом интенсиве и какое-то время решала, идти на него или не идти, потому что так совпало, что в эти же даты я была принята на курс в Школу сценических искусств Константина Райкина, в мастерскую Камы Мироновича Гинкаса. Более того, когда подтвердились даты и одного, и второго, стало очевидно, что начинается в одно время. Я пыталась определить, вытяну я это или не вытяну. Но вытянула. Я пришла к Михаилу Юрьевичу на драматургический интенсив. Всё, что я с тех пор писала – а написала я три пьесы, две из которых были на «Любимовке», ещё одна написана неделю назад – все выросло так или иначе из тех эскизов, которые мы делали.  Пьеса «Вторник короткий день» выросла из эскиза про эту даму на тему «банальность зла». Ещё одна пьеса «Во всем виноват Вайнштейн», которую сегодня упоминали, выросла из эскиза на тему «Непредумышленное убийство». И ещё из двух эскизов выросла третья. Поэтому пока всё, что я могу и хочу, это всё Угаров. Настолько этот интенсив перевернул все в моей голове. В том, как я определяю, годится ли что-то для сюжета или не годится – Угаров дал мне ощущение, что всё, что угодно, может стать сюжетом пьесы, и всё, что нужно для написания пьесы, уже есть внутри меня.

 

Расскажи о пьесе – откуда такая погруженность в детали жизни Благовещенска?

 

Первое, что сказал Михаил Юрьевич, когда я прочитала эскиз: «Я тоже ездил на этом автобусе!» Хотя я сама никогда не ездила на нём. По фактологии эта пьеса стала коллажем моего опыта из самых разных сфер. С одной стороны, вся эта спайсовая тема выросла из моих разработок по одному сериалу, который я делала целый год, но из-за кризиса 2014 года он был закрыт. Это была молодежная драма, связанная, в том числе, и со спайсом. В течение года я пересмотрела, перечитала, переговорила с огромным количеством людей, и что на 100% реально в этой пьесе – это сюжет амурского телевидения. Я действительно видела в местных новостях, как с автобуса, приехавшего из Китая, сняли группу женщин. Они все были такие – крашенные пергидролем, чуть полноватые дамы между 40 и 50. И все они возили ингредиенты для спайса. Меня тогда так потрясла эта тема, была озвучена сумма гонорара, которую они получали за эти рейсы, она была очень маленькой. То есть, конечно, эти дамы не наркоторговки в классическом смысле, они выполняют курьерскую функцию, отдавая себе при этом отчёт, что они делают, и ради своих детей убивая каких-то других. А что касается описания самого Благовещенска и Хэйхэ – я никогда не была в этой приграничной зоне, но я снимала другое кино, документальное, в Хоргосе, приграничной торговой зоне между Казахстаном и Китаем. Поэтому плюс-минус, но я понимаю, как это устроено, а уже детали в виде магазинов, парикмахерских и так далее – я додумала. Ну и посмотрела в интернете, сколько стоит автобус и катер. Ну и еще одно документальное кино лет 8 назад я снимала в женской колонии в Мордовии, где разговаривала с несколькими женщинами. Это были совершенно другие истории, но какое-то впечатление из этого я вынесла, и оно оказалось в пьесе.

 

 

Как там появились героини из русской литературы?

 

Я сначала написала всю пьесу, и мне показалось, что она реалистична и логична, как новостной выпуск. Я ходила пару недель, думала, чего мне не хватает. Я очень люблю Достоевского, и меня всегда занимала такая тема – как можно было бы изложить всю историю Родиона Раскольникова с точки зрения его мамы. У меня дома книга «Преступление и наказание» вся в закладках на её фразах. Из этого все вышло. Потом я добавила ещё двух женщин, которые, на мой взгляд, представляют собой два других аспекта этого же. Мне хотелось показать что-то вневременное. Вневременная материнская эмоция и готовность идти на преступление ради того, что, как тебе кажется, будет лучше для твоего сына. Меня, как человека, у которого нет детей, и который может только эмпатически представить, как это может быть, интересует здесь феномен слияния. Там слияние у каждой из четырех героинь, в парадоксальной, может быть, даже девиантной манере.

 

Но оно при этом безответное, то есть слияние только с их стороны, а со стороны ребенка никакого слияния нет.

 

Конечно, да. Но слияние – это же не объективный процесс, а субъективный. Вот субъективно ты рассматриваешь сына, как нечто… не знаю, стоит ли говорить об этом, но я вижу в этом вообще немножко инцестуальные процессы даже. Конечно, не в грязном смысле, а в смысле, что ты рожаешь и растишь себе мужчину, на которого ты готова полагаться. И уже других мужчин, пришлых, ты воспринимаешь только с позиции: лучше ли он или хуже того мужчины, который у меня в доме. Поэтому там двое Андрюш. Китаец где-то второй сын, но ещё и её настоящий сын – не совсем сын.

 

Который бьет ее так же, как ее муж.

 

Да, и эта история болезненного слияния – я ее видела много раз, у своих родственниц, у кого-то еще – это вообще модель, возможно, российской семьи, где не всегда понятно, кто кому больше разрушает жизнь.

 

Сейчас ты учишься у Гинкаса, до этого снимала документальное кино. Твой путь в драматургию был длинным?

 

У меня первое образование журналистское. Я никогда не работала журналистом в классическом смысле, но рано начала работать на телевидении. Это привело к тому, что я стала снимать документальное кино и занималась этим несколько лет. Два года работала в Казахстане по контракту, там же начала заниматься игровым кино, после этого поехала учиться в Америку, вернулась, сейчас пишу игровое кино.

 

Насколько для тебя была велика разница между написанием пьесы и сценария?

 

Разница в первую очередь в том, что в пьесе ты можешь быть собой. Именно поэтому для меня так привлекательна эта история, и именно поэтому я действительно не знала, хорошо ли или плохо то, что я написала, пока не случилась Любимовка. Потому что это свобода, и никакого шаблона нет. В игровом кино, если очень утрировать, ты тем лучше, чем больше твоя работа похожа на некие образцы и отработанные формулы – если мы говорим о массовом кинематографе. В драматургии ты хорош не поэтому, и это прекрасно.

 

А почему ты хорош в драматургии, как ты считаешь?

 

Не знаю, наверное, чем больше там тебя. Но мне сложно сказать, у меня пока неточные критерии.

 

Ты себя видишь дальше в театре?

 

Да, конечно.

 

Света, на данный момент ты себя больше относишь к драматургам, режиссерам, сценаристам?

 

Если честно, я долго думала, что больше не хочу заниматься сценарным творчеством, а хочу снимать и ставить. И переломное значение Михаила Юрьевича в моей жизни – в том, что вдруг ко мне вернулась жажда писать. Примерно два месяца после нашего драматургического интенсива для меня не было лучшего времяпрепровождения, чем прийти домой, закрыться и писать. Этого со мной не случалось уже много лет. Мне, безусловно, хотелось бы что-то поставить. Но то, что я сегодня здесь переживала – это именно тот кайф, к которому я стремилась.

 

Надежда Фролова

Фото: Даша Каретникова