Интервью с Павлом Коваленко

 

Первая пьеса Павла Коваленко была отмечена отборщиками и прозвучала в Арт-кафе «Смайл». У Ольги Губиной случился с молодым драматургом откровенный разговор о многогранности человеческой природы, болезненных историях из жизни и людях, которые вдохновляют. 

 

 

Это твоя первая пьеса?

 

Вторая. Обе пьесы писались почти одновременно. Я жил в своём маленьком мире, в театре импровизаций в Санкт-Петербурге. Когда та история закончилась, искал новое пространство, где могу быть в диалоге, рассказывать что-то, делиться и чувствовать вместе с другими людьми. Я знал про «Любимовку» и осознал, что хочу написать для этого фестиваля пьесу.

Последние месяцы у меня происходили болезненные истории, и мне было необходимо увидеть ситуацию со стороны, я застрял в узких комнатах и нужно было их осветить — я писал две пьесы. Думал отправить первую, но она тяжелее — про детство и про систему, которая уничтожает ребёнка, превращает в безжизненного робота. С другой стороны, у меня был свой личный «Нью-Эйдж». Всё, что я писал, во что я верил, куда и отчего я убегал — это всё реальное. Все персонажи, которые в этой пьесе — «маленький я» в разных жизненных ситуациях, и я исследовал их. Когда в конце у меня было две законченных пьесы, я чувствовал, что первой не хватает целостности, были большие энергические и повествовательные пробелы. Вторая пьеса, «Нью-Эйдж», мне ближе сейчас, мне её было весело писать. Я соприкасался с комедией — это интересный способ проживать боль, я люблю комедию за освобождающее свойство. Я отказывался от своих привычек, от своих воззрений, читал посты про медитации с чашами — меня это постоянно окружало. Я не понимал, куда можно дальше бежать и куда бегут люди от себя, от реальности, от проблем, от своих чувств — бесконечно можно бежать. 

 

Твоя пьеса про тренинг, на который участники пришли в поисках просвещения. А сам ты когда-нибудь был на подобных тренингах?

 

Да, конечно. Тренинг — это отправная точка, я верил в гуру, и он был моей опорой. У меня был момент в жизни, когда не хотелось спрашивать себя, что ты чувствуешь, что тебе надо в данный момент или к чему ты хочешь прийти в будущем. Мне было необходимо пойти на тренинг, где расскажут как жить.

 

Ты ждал ответа от других людей, потому что боялся брать ответственность за свою собственную жизнь?

 

Ты всё точно сформулировала. Да, так и есть. Мне страшно оказаться плохим. В моей пьесе много мата, неказистостей, шуток про инцест — вещи, о которых я боялся сказать. Тот «я» был другим — глубоким, чувственным и драматичным. Я не такой на самом деле, и часто это не соотносится с моим образом. Это дело в хорошести, в попытке найти одобрение.

 

Про это был монолог в конце твоей пьесы «Нью-Эйдж»?

 

Да, про попытку считать себя хорошим или плохим человеком. Я хотел обобщить всю историю. И получилась ветвистая паутина: в этой ситуации я хороший, а в этой я плохой. Мы запутываемся в ответвлениях, упрощаем — в этом есть болезненность. Это полное безумие, потому что на самом деле нет никакого я — ни плохого, ни хорошего. И это безумие нужно изучить детально. Это огромная работа — научиться быть. И даже не самим собой, а просто быть. В каждом человеке живёт множество разных «я».

 

Тебе важна многогранность в себе?

 

Мне кажется, она есть. Она не важна, она просто есть. Больно, когда мы запрещаем себе «широту» — говорить, думать, делать, жить как чувствуешь.

 

Расскажи, как ты пришёл в драматургию?

 

Два месяца назад я услышал пьесу Ивана Вырыпаева «Сахар» и понял, что это классная вещь. Я не со всем согласен, не все его идеи разделяю, но это было мощное энергетическое пространство. Я спросил у себя, почему я не могу так же, как он? Мне захотелось написать такую же завораживающую пьесу.

 

Значит, на написание пьесы тебя вдохновил именно Вырыпаев?

 

Он был одним из людей-вдохновителей. Не скажу, что он мой учитель или что-то такое. Но на меня повлиял его подход, его принцип — «хватит врать себе» и «надо открываться». Но он был не единственным человеком, который меня вдохновил. Мне нравится Жером Бель. На меня произвёл впечатление его дефектный театр, где люди с ограниченными возможностями танцуют. Это нелогично и впечатляюще. Я люблю танцы, меня вдохновляет балет. Уэйн Макгрегор сильно повлиял на меня. Он гений. Он любит танец, любит изобретать, видеть, отдавать — он создаёт удивительные вещи. Я благодарен, что такие люди есть. Тексты песен меня вдохновляли всегда. Недавно у меня появилась новая любимая песня — Ugly Little Dreams группы Everything But The Girl, про то, как в мире продаются маленькие уродливые мечты для красивых людей. Эта песня — драматургия, в ней целая история разворачивается. Люблю людей, которые не боятся говорить открыто о чувствах — это вдохновляет. Для меня драматургия — это движение чувственной энергии.

 

Ты называешь людей, которые во многом идут против системы. Тебе близок протест против неприятия общества?

 

Да. Мне это очень нравится, точнее нравилось раньше. Сейчас уже всё равно — протест, не протест. Тогда мне была близка тема бунта, тема ощущения уродства, неказистости. Сейчас мне эти темы не так интересны, не так болит. Меняется само восприятие. Недавно я разговаривал с женщиной, которая сказала мне: «Я всю жизнь боролась, чтобы доказать, что я не больная». Мне не понятен подход, когда ты посвящаешь всю свою жизнь на доказательство чего-то. Значит, ты настолько больной, что хочешь быть не больным. Так же, как в моей пьесе — когда ты чувствуешь себя настолько плохим, что стремишься быть хорошим. И тогда это ни к чему не приводит. Как, например, вот мне настолько одиноко, что я хочу быть настолько любимым — и начинается безумная погоня.

 

Какое у тебя было первое впечатление от прочтения «Нью-Эйдж» на фестивале Любимовка?

 

 

Это не передать словами. Мне было хорошо, радостно, смешно — во мне было огромное счастье, что мы все вместе собрались и вместе смеемся, плачем, переживаем. Я рассказал свою боль, прожил её до конца, и наступило сильное чувство единения. И даже слово любовь не подходит, это именно безусловная любовь. Меня желание соединиться изначально привело в театр. И ребята потрясающе сыграли — я в восторге от того, что текст так живо и легко звучал. Конечно, сначала было страшно. Страшно, потому что не понимаешь, что из этого получится. Но это всё равно удивительное чувство.

 

Ты видишь свою пьесу на сцене?

 

Да. Для меня сама читка была уже как спектакль. Юра Шехватов, режиссёр, прекрасно всё продумал, я ему благодарен. Для меня это серьёзная работа, первая в моей жизни. Потому что до этого мои пьесы никогда со сцены не читались.

 

Ольга Губина

Фото: Шамиль Хасянзанов