Интервью с Аленой Иванюшенко

 

Автор пьесы «Шкура» рассказала фестивальному блогу о том, почему драматургия искреннее журналистики, почему надо не бояться говорить о насилии и о желании сопереживания.

 

 

Ты по образованию журналист. Почему возникло желание писать для театра?

 

Я писала про театр и работала в культурных изданиях, то есть в любом случае журналистика всегда была рядом с театром, но в какой-то момент мне показалось, что современная драматургия очень честная, в ней можно быть искренним, не боясь того, что ты не найдешь самое правильное, оптимальное слово. Для меня журналистика была про объективность, дистанцию в каком-то смысле, но я понимаю, что в жизни нет черного и белого, в жизни нет правильного ответа. В драматургии сейчас мне комфортнее, потому что можно не давать прямых ответов, не говорить, что правильно, а что нет, это как прямая коммуникация. Журналистика – тоже коммуникация, но для меня драматургия комфортнее и интереснее, потому что в каком-то смысле она сложнее.

 

Когда ты пишешь пьесы, ты представляешь, как они будут выглядеть на сцене?

 

Наверное, нет, потому что это работа режиссера. Мне интересно заложить в текст вариативность для режиссера и всегда любопытно, как он это решит. Вот сейчас будет третья читка этого текста, третий режиссер, и даже на уровне читки появилось три абсолютно разных решения. Это отчасти та коммуникация, про которую я говорю: с миром, с режиссером, с актерами, со зрителями. Если бы мне хотелось чего-то конкретного, я написала бы очень конкретно либо пошла бы в другую профессию. Для меня драматургия – это разговор с миром.

 

Почему эта тема? Почему ты считаешь важным говорить про женское взросление?

 

Ярким впечатлением стало для меня то, что, когда я начинала разговаривать с людьми на эту тему, многие говорили: «в моей жизни такого нет, это про каких-то девочек». Но когда я имела второе, третье, четвертое соприкосновение с этими людьми относительно своего текста, выяснялось, что очень у многих подобные ситуации были в жизни. Возможно, это были их друзья, подруги. И об этом отчасти пьеса: мы не знаем, как об этом говорить, говорить жутко сложно, и мы вытесняем эту память, мы ее не проживаем, она больная сидит где-то внутри. Но конечно, у меня нет статистики, я не знаю, с каким количеством людей это действительно случилось.

Также это ощущение насилия, это может быть не сексуальное насилие, человек может чувствовать себя униженным в какой-то ситуации: очереди в поликлинике, еще что-то – эмоциональный опыт, который пережили девочки в этой пьесе, универсальный. Возможно, действительно, кто-то настолько мудр, что с ним такого не случилось, но так или иначе, живя в этой системе, человеку легко попасть в подобную ситуацию.

И еще есть такой аспект, что мы мало знаем о сексуальной грамотности, понимании своего тела, его границах, с нами родители не говорили об этом. Я опять же обобщаю, я не хочу говорить про каждого, но это тенденции, которые я чувствовала, собирая материал и проживая свою жизнь. С нами не разговаривают, и, возможно, какие-то вещи, пограничные с насилием, с нами произошли, но мы их не смогли интерпретировать как насилие. Они были нам очень неприятны в тот момент, но мы их забыли и пошли дальше. Этим девочкам в пьесе не на что опираться, они опираются только на фильмы, массовую культуру, телевизор, Интернет, но в реальности они не знают, как это устроено, у них нет никакого контакта с собой, со своим телом. Мне даже было странно, что я писала это и не чувствовала стеснения. Потом я задала себе вопрос: почему? И я поняла, что в этой пьесе нет ничего интимного, нежного, по-настоящему какой-то химии, когда ты чувствуешь стеснение, говоря о чем-то откровенном. Тут все поверхностно, механически. Когда я это писала, я пришла к выводу, что важно находить слова, которые мы не умеем находить, связанные с телом, с отношениями, с любовью, с влюбленностью, с дружбой, что важно понимать, что ты хочешь на самом деле.

Ещё мне хотелось это написать, потому что мне хочется дружбы и поддержки, не осуждения. Мы живём в этом обществе, в этом окружении, которому нужно осудить кого-то и которое ждёт своей очереди, чтобы выговориться, а не выслушать собеседника. Для меня это пьеса про дружбу.

 

Сопереживание?

 

Сопереживание – правильное слово, да.

 

У пьесы интересная форма. Как ты к ней пришла?

 

Наверное, это само получилось. Тема кружилась где-то внутри, и вдруг ко мне пришла эта форма с вымышленной героиней, которая альтер эго других героинь, которая возможно мое альтер эго или альтер эго девушек, с которыми я разговаривала, когда собирала материал. И у меня все сложилось, когда я почувствовала эту историю. Эта форма мне очень помогла, это, наверное, первое, что возникло.

 

Два года назад твоя пьеса «Комната Кристины» попала в список отмеченных ридерами «Любимовки», сейчас ты в шорт-листе. Что для тебя фестиваль, какие ожидания?

 

Меня очень вдохновляет и поддерживает такое количество людей, которые так или иначе разделяют твои ценности, ты разделяешь их ценности. Здесь не стоит вопрос: а стоит ли вообще писать? А не пойти ли тебе работать на нормальную работу? Стоит ли говорить о каких-то темах? Это поддерживает. Ну и конечно это место учебы.

 

 

Какие у тебя впечатления от читки?

 

Я чувствую большую благодарность к «Любимовке», режиссеру и актерам. Это идеальная ситуация чуткости, внимательности и диалога. О ней автор может только мечтать. Спасибо Тане Лариной, мы встретились ещё в Минске и много разговаривали про пьесу и нашу жизнь под оптикой героинь. Таня сделала большую работу и собрала такую крутую команду. В какие-то моменты читка меня очень удивляла, я увидела интересные грани и полутона персонажей. Все это очень ценно – потрясающий опыт.

 

Мария Иванова

Фото: Шамиль Хасянзанов