Интервью с Никитой Бетехтиным

 

Читку пьесы-романа «Лабрум» минского драматурга Максима Досько поставил в этом году на «Любимовке» режиссёр Никита Бетехтин. Это единственный случай прочтения на фестивале авторского текста, сокращённого в четыре раза, – полное, «нережиссёрское» прочтение пьесы заняло бы десять часов. В нашем случае – около трёх. О том, что есть Лабрум, как можно поставить спектакль по пьесе-роману и что режиссура ещё никогда не ставила как современную драматургию, мы поговорили с Никитой сразу после состоявшейся читки – в глубокой ночи во дворе возле Театра Труда.

 

Никита, какое было твоё первое впечатление после прочтения «Лабрума»?

 

«Прикольно. И что? И что с этим делать?»

Потому что мы отлично понимали, что 180 страниц, весь текст, мы не прочтём, и я надеялся на понимание Максима, на то, что мы этот текст сократим. Потом мы нашли этот вариант сокращения, как это делал сам драматург, – когда часть повествования, часть сюжета – она отсутствует, потому что «часть страниц уничтожена».

Я, конечно, понимаю Максима: ему казалось, что в исходном – его – тексте фрагменты отсутствовали очень логично. Когда ты пишешь свой текст, ты ревностно относишься к тому, что написал, но так как с текстом Максима работал я, я был к нему более безжалостным, если можно так выразиться. Но, конечно, старался, чтобы мы донесли сюжет, его развитие, и передали атмосферу этого текста. Поэтому я пригласил Фёдора Шмелькина, Яна Кузьмичёва – мою проверенную техническую команду, которая сейчас со мной в проектах работает, – и мы сделали партитуру этого спектакля – очень быстро, в авральном режиме, но сделали. Таким было первое впечатление.

 

Исходя из того, насколько сильно сокращён текст, – что для тебя важно было сохранить в нём, прежде всего?

 

Знаешь, у него очень атмосферные, колоритные куски. Но всё равно это повествование, они разделены на кусочки, на дни, на впечатления от дней. Нам важно было составить калейдоскоп из впечатлений, важно было оставить живой разговор, важно было сохранить людей, их образы… Но в то же время хотелось поиграть – поиграть в игру, которую Максим сам предложил: когда текст сокращён, и вроде бы вот уже что-то случается, вот вроде бы нарастает какое-то напряжение, а тут – а! И текст пропущен. Или вот-вот мы узнаём, что здесь случилось, – а, нет, мы этот текст пропустили. Потому что мы ведь очень часто имеем тексты, которые стали историческими артефактами, сохранившимися или дошедшими до нас не полностью, в которых также отсутствуют какие-то фрагменты, но от этого они не теряют своей художественной ценности. Это так же, как – вот мы с ребятами об этом говорили – каждый разговор из этого текста – как будто мы сейчас подслушиваем то, что было в Москве восемьсот лет назад. А восемьсот лет назад в Москве была абсолютно другое. Абсолютно.

 

Можно сказать, что у тебя на читке была сценография. Как она появилась? Это твоё решение?

 

Мы с Федей это придумали. Она появилась оттого, что ничего нет, как всегда, но в театре нашлись эти штуки [белые шары], и мы придумали на них проекцию. Сейчас всё делается часто импровизационно: зашли, посмотрели, посидели, подумали и сделали. Оказывается, что всё может быть живым, и современные мультимедийные художники могут дать жизнь абсолютно любому предмету.

 

 

Насколько тебе как режиссёру близок формат читки?

 

Я каждую репетицию начинаю с формата читки. Каждая первая наша встреча с артистами – это читка. И это важно. Потому что ты приходишь в театр, перед тобой незнакомые тебе доселе люди, артисты, и вы с ними впервые читаете вместе текст. На мой взгляд, пропустить этот этап практически невозможно. Хотя я знаю, конечно, и иные методы. Но для меня читка, действительно, важна, потому что потом пойдёт гораздо более подробный разбор текста с артистом. Это способ моей калибровки с актёром, с его интонациями в пьесе. Однако тот формат читки, который предполагает «Любимовка» – это, действительно, финальный этап.

 

Ты бы хотел работать с «Лабрумом» далее, развить спектакль из сегодняшней читки?

 

Да. Просто, действительно, есть варианты. Ты читаешь, читаешь текст, и появляется его решение. Не сразу, но оно появляется. Мне кажется, решение этой пьесы может быть на стыке прошлого и современной научной конференции, которая происходит в каком-то, может быть, 2200-ом или 2300-ом году. Они же, как археологи, изучают этот текст. И что это за мир такой? Что осталось от нашей цивилизации? И чего уже нет в понимании цивилизации как таковой? Это ещё одно размышление.

Конечно, у этого текста есть очень, на мой взгляд, подробный мир Лабрума, и там не остаётся места для фантазии режиссёра – этот мир уже сделан. Он уже есть, его написал драматург. Но у режиссёра есть возможность сотворить ещё один мир - 2300-ого года. Что это за мир? Знают ли они вообще слово «любовь», понимают ли они эти отношения между мужчиной и женщиной, между Машей и Кристофом? Знают ли они, что такое «тазик», «черпалка», «молоток», «диктофон»? И что они для них означают – может быть, они для них то же самое, что для нас «первобытный молоток» или «каменный топор».

 

Формат моноспектакля? Или?

 

Нет, я не думаю, что это должен быть моноспектакль. Это пьеса-роман. В читке, например, нам очень важно было сохранить эту последовательность повествования, не делать из этого пьесу как таковую. Важно было не разбить текст на реплики, а сохранить его объём – он очень большой, густой этот объём. Поэтому появилось решение, что артисты читают текст по очереди, «передают друг другу эстафету». И здесь мы пошли от Максима. Но мне кажется, что всё должно происходить в будущем: как проекция прошлого или его реконструкция.

 

Герои пьесы, мир Лабрума – что это для тебя сегодня?

 

Ты знаешь, я думал об этом. Это такой Метрополис. Да?

 

Да, согласна. Самые первые ассоциации – то, что сделал Фриц Ланг.

 

И когда Ланга спросили: «Это будущее?», он сказал: «Нет, это настоящее». Фильм его – это была метафора, но как раз о настоящем, а не о будущем. И это одна из тем минской драматургии сегодня. Осознанная замкнутость какая-то, ограждённость… В Лабруме Белоруссия – страна между двух гигантов, Европой и Россией, и стала зоной отчуждения – уже даже нет страны.

 

Ты читал пьесы из шорт-листа «Любимовки» этого года?

 

Мы работаем над проектом в Нижнем Новгороде с Центром им. Мейерхольда и магистратурой Школы-Студии МХАТ – это как раз постановка новой пьесы «Любимовки». Самые свежие тексты. Будет в ноябре, то есть буквально через два месяца мы поедем её ставить. Так что мимо меня не пройдет ни один текст шорт-листа в любом случае.

 

Никита, ты в этом году выпустился из ГИТИСа, и сейчас ты дебютант «Любимовки».

 

Да, я всегда мечтал об этом.

 

Что для тебя этот фестиваль?

 

Охота за новым материалом. Встречи с друзьями. (Пауза). Вызов, такой challenge. Моё личное режиссёрское упражнение, которое я самостоятельно должен выполнить, – попытка найти верную интонацию пьесы, её звучание, хотя ты и ограничен в средствах выразительности: есть только актёры и их голоса.

 

Как ты определяешь сегодня режиссуру для себя? Каковы её задачи?

 

Сегодня настолько разная режиссура… Но всё равно она для зрителя, для людей, которые приходят к тебе в комнату. Это разговор. Это общение. Нужно наладить коммуникацию с новым, современным зрителем. Ведь режиссура – это же мост, «телемост» от драматурга к человеку, от исходного материала к публике.

И драматургией может быть сегодня абсолютно всё. Не поставили ещё, может быть, разве только скалы. Только море. Только Луну. Закат. Может быть, ещё только трели сверчков не поставили как драматургию. (Улыбается). Всё может ею быть.

 

О чём тебе как художнику сегодня хочется говорить?

 

Знаешь, здесь такая странная история... Чаще всего, пьесы находят меня сами.

[В этот момент из подъезда соседнего дома шумно вываливается мужчина лет 45-ти, нетрезвой наружности и, заглушая всю иную жизнь вокруг него, заливается есенинскими строками «Но всю ночь напролёт, до зари-и-и, Я читаю стихи проститутка-а-ам…». Усталый, но довольный плюхается на асфальт. На часах около трёх часов ночи.]

Вот эту фактуру ты просто должна вставить в интервью. (Смеётся). О чём мы говорили?

 

О темах.

 

Да, точно. Сегодня я хочу поговорить об этом, завтра захочу поговорить о другом. Даже работу над спектаклем я начинаю с одной мыслью, а заканчиваю, точно понимая, что пришёл к иному.

 

Юлия Исупова