Интервью с Андреем Ивановым

 

Интервью с автором пьесы «С училища», которая будет поставлена Семёном Серзиным в московском Театре им. Пушкина.

 

Структура ваших первых пьес строится на оппозиции монологов и диалогов. Как происходит переход от придуманной ситуации, которая развивается, к нарративу, который есть в «С училища»?

 

Это технология, с одной стороны, но с другой стороны, тебя просто захватывает какая-то история, зерно. С «Это все она» у меня была мысль о том, что есть история, есть мальчик, мама, и происходит такая ситуация, и потом на волне этого интереса я начал создавать нарратив. Если нет запала, интереса — ничего не получается. Про диалоги и монологи — основной подход, это про то, что люди не слышат друг друга. И соответственно диалог распадается на монологи — все, что они говорят, они говорят сами себе, на самом деле. В это хотелось просто поиграть. Как бы звучал такой разобщенный, разделенный, разбитый диалог людей — как и их отношения, как и их близость.

 

В «Криках чаек» тоже?

 

Да, и в «Криках чаек». В «Жене на кухне», например, это появляется, потому что документальный материал. Что касается «Криков чаек», то сама ситуация диктует такую разобщенность.

 

Эта пьеса у вас как появилась?

 

Это лабораторная пьеса, в Даугавпилсе была лаборатория «Пространство: «Даугавпилс», Георгий Сурков делал. Мы актуализировали новеллы Бунина — это же «Чистый понедельник» из «Темных аллей».

 

То есть у вас есть лабораторные пьесы и есть не лабораторные. «С училища» не лабораторная?

 

Тоже лабораторная. «Женя на кухне» — единственная не лабораторная.

 

А «Красный волк»?

 

Она тоже на одной из лабораторий Центра белорусской драматургии появилась. К сожалению, работа отнимает много времени, и лаборатории часто – прекрасный повод написать пьесу, которую давно хотелось. Что касается «Жени на кухне» — это огрызок идеи, потому что изначально у меня была идея о путешественниках пьесу написать, на документальном материале. И я собрал много материала, но случились кое-какие трудности — один респондент передумал, чтобы я из этих материалов делал пьесу... Изначально там было пять человек, они откололись по разным причинам.

 

Это должен был быть вербатим?

 

Да, монологи Жени – это вербатим.

 

Как там диалоги появились? И почему?

 

Потому что, во-первых, я хотел многоголосицу — там же должно было быть много героев. И прекрасных героев. Один парень, который просто от чего-то бежит и огибает мир, усталый бард, который путешествует по городам России, и так далее. По тем или иным причинам, они ушли, остался только Женя, и мне надо было привести это хоть в какой-то драматический вид. Так и появились все эти герои. Я подумал, что лучше сделать — у меня там есть этот центральный образ — как он идет через снега. Это пространство, такое простуженное, холодное, белое, и один маленький человек на снегу. Мне хотелось такое ощущение создать из всего этого.

 

Вы с ним в Скайпе общались? Встретились именно в тот момент, когда он во Владивостоке?

 

Да, перед его рывком в Китай.

 

И при этом там появилась еще комета.

 

А комета — просто недавно, за несколько месяцев перед той скайп-сессией, как раз было все это безумие с кометой Чурюмова-Герасименко. И мне показалось, что это очень красивый образ, метафора жизни, человека, который летит куда-то сквозь космос, сгорает, не знает, что будет дальше, но все равно летит.

 

У вас только в этой пьесе есть документальный материал?

 

Да, только в этой.

 

Как вы ощущаете разницу между работой над живой речью и персонажем, которого выстраиваете сами?

 

Персонаж, которого ты выстраиваешь сам — это как-то интереснее. Мне кажется, это правильнее. «Женя на кухне» — я не считаю, что это очень успешный текст, потому что все-таки я выступил не как автор, а как монтажер. И может быть из-за того, что была какая-то ревность к тому, что я буду выступать тут просто как монтажер, я и дописал все эти истории с Алисой Селезневой, кометой, и дикторами, и прочим. Когда ты пишешь вербатим, голоса звучат из твоего динамика. Когда ты пишешь совсем нового персонажа, голоса звучат в твоей голове.

 

Мне показалось любопытным, что в большом количестве пьес здесь, на «Любимовке», много Интернета, мессенджеров и так далее. Драматурги по-разному стилизуют этот момент, а у вас, наоборот, он и есть, и его нет в языке.

 

Самый простой ответ — я не очень в это погружен сам, и поэтому я пытаюсь все-таки выводить героев в пространство вне какой-то конкретной структуры.

 

В «С училища» Таня не знаю, насколько это приемлемая терминология, очень цельный образ, отдельный, новый абсолютно и естественно, очень яркая личность.

«Антиженщина», мне понравился термин вчера.

 

Но Сергей у меня было впечатление, что это очень круто трансформированный «герой нашего времени», и абсолютно собирательный. Как вы выстраивали их характеры?

 

У меня сразу появилась мысль о том, что, как вчера говорилось, фабула со спором на лишение девственности – довольно расхожая. Я начал думать об этом: а что, если они поспорят, но… То есть они, как бы, конечно, злодеи в этой ситуации. Но что будет, если ситуация обернется против них так, что они будут просто уничтожены этой силой, которую они разбудили. Что касается Тани — естественно, я думал изначально, что она будет самым ярким персонажем, и это в принципе будет такой… Она скорее стихийная сила для меня, вчера слово звучало — хтоническая. Это какие-то чудовищные, разрушительные силы в человеке — иногда бывает такое, когда ты встречаешься с человеком и знаешь, что все, надо держаться подальше. Не задавай вопросов, не рефлексируй, — она такой человек. А что касается Сережи — ну, в некотором смысле, да, я думал, что он скорее… чуть-чуть персона. Как вы говорите, «собирательный». Потому что мне кажется, это, во-первых, поколение миллениалов — в принципе, это мы — поколение слабых мужчин, воспитанных женщинами, — которые пытаются быть счастливыми, но не хотят брать ответственность и мало что для этого делают. В конце концов — по крайней мере — этот человек решился хоть на какой-то поступок. Что касается Кости — я не согласен с тем, что он слабый.

 

Кто-то вчера говорил, что он слабый?

 

Что-то такое прозвучало. Я эту историю вижу как историю куртуазной любви. Костя — это такой извращенный «рыцарь», который служит прекрасной даме; культ девственности, чистоты и все такое.

 

Но при этом служит до самого конца у него «понятия»?

 

Грубо говоря, да. Я пытаюсь в это играть: «понятия», «куртуазная любовь» — все перепутано, перетянуто, и Костя пытается в этом существовать, но в конце концов это его тоже уничтожает. А что касается Славика, то он – в некотором смысле карикатура, он - самый сатирический герой.

 

Вы думаете о кризисе коммуникации, когда это пишете?

 

Да конечно. Наверное, все, что я пишу, — это о кризисе коммуникации.

 

Получается, в сравнении с «Это все она», с уровня личных отношений между людьми, трагической невозможности понимания, здесь тема выходит на уровень более широкий. Есть несколько систем координат абсолютно разных: философ 30+, который существует на определенном уровне, Таня, Костя, который вообще что-то третье. Почему именно они, почему именно философ? Когда начинаешь об этом думать, кажется, что был умный мальчик, который хотел заниматься чудесными вещами и верил, что это имеет смысл, а потом что-то там сломалось.

 

Во-первых, я сразу подумал, что философ привлечет интерес зрителя. Потому что, когда сталкиваются персонажи из разных каст, это уже очень интересный конфликт. А здесь они сталкиваются, как пытаясь любить, так и вступая непосредственно в настоящий конфликт. Философ – потому что я во-многом ориентировался на реалии Беларуси, хотя, может, эта история применима ко всему постсоветскому пространству. Я подумал: что может быть более странным для выбора профессии, дела всей жизни для молодого человека? Просто для жизни, для зарабатывания денег? В Беларуси, если ты выберешь такой путь, в большинстве случаев значит, что ты будешь жить всегда с мамой и денег у тебя никогда ни на что хватать не будет.

 

А как же, например, модные теоретики искусства?

 

Я не знаю, как в Москве, в Беларуси приходится выживать иногда. И люди всем этим занимаются, но они подвижники. Опять-таки, нужно ориентироваться на самого героя — он не очень хочет заниматься этим, брать на себя ответственность, потому что он отказывается от борьбы в принципе. Он пытается — в ситуации со Славиком, например, — но он понимает, что для него прекрасный путь — уехать, ничего не решать, не размышлять, просто уехать и оставить все это позади. Ну и столкновение такого человека с этой Таней… Человека, который реально занимался философией, хотел как-то улучшать жизнь людей, — но он разочаровался, он говорит: кому нахер нужна моя философия. Я совершенно серьезно говорю — не знаю, как в Москве, но у нас часто люди очень разочарованы. Потому что они в юности правда хотят чего-то возвышенного, служить искусству или какому-то высшему благу, но потом приходит тяжелое разочарование, и многие уезжают — это тоже актуальная картина.

 

Монолог Славика, самый первый и самый большой, про выгорание почему именно он, почему не Сережа начинает об этом разговор?

 

Потому что — мне кажется, это важный момент — сейчас существует страта общества, и к ней Сережа не относится. Если есть система координат в этой пьесе, то есть нижний полюс — мир Таньки, и верхний — это мир Славика, и Сережа где-то между ними завис. Он воспитывался во дворах, в которых были люди типа Таньки, но у него были какие-то более-менее интеллигентные родители, это все в нем как-то перемешивается и на протяжении пьесы его мотает то туда, то сюда. Я не говорю, что полюс Славика - это супер-образованные люди, но они хотя бы пытаются такими выглядеть.

 

Верх это максимум успешности и комфорта?

 

Да. Но этот комфорт играет с этими людьми злую шутку. Это люди, которые устают — это люди, которым неинтересно жить, люди пресыщенные.

 

Складывается ощущение, что если у Тани и у Кости есть какие-то «правила», по которым они живут Таня бьет девочек за блядство, Костя «рыцарь» у тех людей, которые «выше», нет вообще никаких ориентиров, нет никакой системы координат.

 

Это, кстати, очень ценная мысль, что они и не счастливы именно потому, что система ценностей размыта. Я что-то такое слышал о том, что миллениалы более, чем все другие люди, склонны к депрессии, — это существование вне каких-то ценностных систем. У Таньки и у Кости в принципе этот мир очень догматичный. Костя из мира, грубо говоря, понятий тюремных — там есть четкие законы. И у Таньки тоже есть очень четкие, чуть ли не родовые программы — «бьет значит любит», надо жить всегда с одним человеком, дети это счастье, и все такое. Хотя Танька — она не совсем в этом, она в своей системе координат.

 

Потому что она сильная личность, которая сама решает, как надо?

 

Да.

 

Получается, что Костя самый располагающий из всех персонажей?

 

Да: на Платоновском фестивале тоже была читка, мы разговаривали об этом и тоже пришли к мысли, что Костю можно назвать положительным героем.

 

Вы с Семеном Серзиным работали вместе над читкой?

 

Я пришел на репетицию, чтобы правильно ударения расставить в белорусских топонимах, пояснить актерам, что имеется в виду под «златкой», «хутка смачна» и так далее, и проконтролировать, чтобы «трася́нка» — форма смешанной речи, в которой часто чередуются белорусские и русские элементы и структуры – хорошо звучала. Но выяснилось, что для русскоязычного человека «трасянка» - это все-таки непросто, и мне пришлось дать перевод диалогов с Егором.

 

А что это такое — златка, Солодуха?

 

Это такие низовые вещи: «Хутка-смачна» —  самый плохой белорусский уличный фастфуд, златка — бутерброд такой, огромный, запотевший, с обрезками колбасы, майонезом залитый и кетчупом. А Александр Солодуха — это местный исполнитель не самой качественной популярной музыки. И он тоже такой немножко сюрреалистический персонаж, у него – зубы неестественного белого цвета, и я подумал, что это будет классный образ смерти — он появляется в пьесе как предвестник смерти Таньки и кидает эту монетку Косте.

 

Там ведь градус такого не мистицизма, а как бы жути вот то, что Таня рыбой постоянно пахнет, рыба это просто рыба?

 

Ну, все простое непросто, как мы знаем. Во-первых, рыба – это очень сильный образ для бессознательного. Я думаю, из моего подсознания он тоже появился не зря. Например, в спектакле в Серове, который поставил Петр Шерешевский, рыба продиктовала вообще все — там все превратилось в рыбный рынок средневековый, и везде эта рыба, живая, мертвая, ее вскрывают, ее жарят и все такое. Интересен еще образ хтонической рыбачки —  беспощадная рука Таньки, которая выхватывает Сережу как будто… Во-вторых, все-таки рыбный запах — это неприятно.

 

Таисия вчера на обсуждении сказала, что она рассказывала что-то про Таню и вы как-то реагировали. Вообще актеры вам рассказывали, что они «нашли»?

 

Да, какие-то смыслы, которые я даже, может, не всегда замечал, они у меня были изначально, но я их не осознавал. Вот Таисия нашла интересную вещь. В принципе, понятно, что у них садомазо отношения, да? Но она поняла: для Таньки в принципе отношения, любовь, они связаны с насилием. Триггер, когда начинается вся их страсть, — это когда в туалете Сережа ее бьет в первый раз, и она сразу впивается ему в губы, и все – началась любовь. Таня же происходит из такой среды, где только насилие и существует.

 

Насилие повсеместно, и по ходу пьесы тоже так. Вчера про это очень хорошо говорили оно всюду, абсолютно ровно.

 

Кажется, что оно повседневно, что оно нормально. Это же полярность любви — ненависть, а для Таньки это все перепутано, и поэтому он ее бьет — и у нее включается какой-то безумный механизм страсти.

 

Я прочитала пьесу перед читкой, и мне показалось, что читка на нее идеально «легла». То, как звучит текст, и, по-моему, дрим-каст. Это ведь не первая читка? Насколько по-разному пьеса звучит?

 

Нет, не первая. Дрим-каст – согласен. В принципе, с читками и со спектаклем — что, например, есть всегда — это очень хорошие попадания в образ Таньки. Актриса, играющая Таньку - всегда прекрасна. У остальных так или иначе получаются попадания, кто-то выделяет одно, кто-то выделяет другое. Где-то пропадают какие-то точки, какие-то ударения, где-то, наоборот, появляются новые. Допустим, Семен сейчас выбрал более трагическое звучание, этой минималистичной музыкой он выделил какие-то моменты, из-за них усилился трагизм определенных кусков, пьеса углубилась как трагедия.

 

Вчера вообще много говорили о том, что это трагический материал. А планировалось как?

 

Я очень люблю трагикомедию, но соглашусь с тем, что, наверное, здесь больше трагического. Когда я думал об этом, мне хотелось сделать закос под античную трагедию, чтобы у нас одним из персонажей был рок, горестная судьба: никто ни в чем не виноват, но героев перемалывают жернова, одно цепляется за другое, и это приводит к чьей-то смерти.

 

Анастасия Коцарь