О читке пьесы «Лабрум»

 

Условный отсчёт жанра антиутопии ведётся ещё с «Левиафана» Томаса Гоббса. Перерождающийся в разных эпохах и предстающий в новых ракурсах этот жанр нашёл своё воплощение и в сегодняшнем дне – в творчестве минского драматурга Максима Досько. Читку его пьесы-романа «Лабрум» – самого масштабного текста фестиваля этого года – поставил на «Любимовке» режиссёр Никита Бетехтин.

 

Лабрум (или зона отчуждения) – такое название носит территория, включающая в себя бывшую Беларусь и относительно небольшие территории Польши, Литвы, Латвии, Украины, бывшей России. То, что когда-то было Россией, в пьесе Досько перерождается в ОР – Объединённую Русь – и существует уже совершенно в иных границах и ипостаси. Год описываемых и упоминаемых событий неизвестен, Лабрум официально никому не принадлежит, жителей здесь нет – ещё со времён «катастрофы», причины которой нам так и не раскроются. Вот только по факту… По факту всё, как всегда.

 

Бόльшая часть текста Досько – фрагменты дневника немецкого журналиста, прорвавшегося для расследования на закрытую территорию Лабрума. День за днём, часть за частью словами героя перед нами разворачивается картина города – бывшего Минска – так ненавязчиво, но ясно напоминающего Метрополис Фрица Ланга. Параллели здесь, скорее, интуитивны: ассоциации возникают более исходя из атмосферы обоих работ, нежели за счёт реинкарнированных образов немого фильма 1926 года. Однако есть всё же то, что связывает «Лабрум» и «Метрополис» едва ли не напрямую – это принцип функционирования и жизни рабочих: существование от звонка до звонка в качестве «рук-ног». Другое дело, что если у Ланга эти рабочие оказались способны на самоосознание и бунт, у Досько они – «уроды», психически больные, введённые в гипноз люди, существование которых подчинено лишь рабочим установкам свыше, согласно которым и «корректируется» их мировосприятие. Они – «обученное мясо», неспособное на мышление, и чтобы помочь его передвижению в рамках маршрута «завод-дом-завод», некогда зелёный город превращён в забетонированное, угловатое нечто.

 

Если «уроды» выбора лишены, то местные – нет. Хотя… Особым образом в тексте Досько предстаёт Туман. Субстанция, появившаяся во времена всё той же нераскрытой для нас катастрофы – жёлтая взвесь на территории Лабрума, аномально реагирующая на металл и воду. Она же будет влиять и на мыслительные способности местных, и на физическое состояние людей, оседая в их лёгких, – оседала бы на металл, да его почти нет. Как, к слову, и детей, насильно удалённых от родителей в закрытый лагерь на воспитание. Иллюзия добродетели, подспудная иерархия, железный занавес, беспробудное пьянство как средство от мыслей о самоубийстве и неожиданный приход к осознанию, что так и должно быть, на самом деле, а земля здесь святая, и спасение тоже здесь, – мерно, ненавязчиво, вводя нас через журналиста в Лабрум, Досько шаг за шагом вплетает в сознание героя «новые» реалии, ценности, ориентиры. Ветер – Туман не двигается – разросшаяся грибница, пища – сознание.

 

 

Читка Никиты Бетехтина – менее читка, нежели эскиз: на сцене не только стул для сменяющих друг друга актёров – и Кирилл Ковбас, и Валентин Самохин выступают в роли Леонида-Кристофа – но белые керамические шары, подвешенные на разных уровнях, – на них будут проецироваться чёрно-белые фотографии, сами артисты в режиме онлайн и видеография, созданная Фёдором Шмелькиным специально для «Лабрума». С первых минут своего присутствия в небольшом зале Театра Труда, зритель понимает: то, что происходит на площадке – это вторая международная научно-практическая конференция «Стратегии развития и методология современной исторической науки». Именно на ней как исторический артефакт будет ближайшие несколько часов зачитываться «Лабрум».

 

Режиссёрская версия – сокращённый примерно в четыре раза авторский текст. С согласия драматурга, Никита Бетехтин создал версию «Лабрума», укладывающуюся примерно в три часа (оригинальное прочтение, как расскажет позже команда исполнителей читки, занимает около половины суток – не три, а десять часов). Невероятно удачно подошёл для данной задачи текстовый приём самого Досько, когда фраза Кристофа, его описание ситуации, объекта или бурная беседа описываемых их героев может просто оборваться, а вместо продолжения на стыке между фрагментами – […] – «часть текста пропущена». В рамках читки режиссёром этот приём, однако, был использован и с другой целью: в его версии фрагмент мог оборваться и на середине слова – тогда актёр (чаще такие моменты доставались Кириллу Ковбасу), уже от себя предполагал то или иное его продолжение, обращаясь к залу – «слушателям его доклада на конференции». Поставленные то драматургом, то режиссёром в самых интригующих местах – не только функцию «склейки», но замечательную иронию несли в себе эти скобки.

 

Читка закончилась в половине третьего ночи: кто-то лежал, кто-то сидел, но все, кто остались, - слушали. Живые реакции зала в процессе читки и активное обсуждение пьесы Досько, несмотря на позднее время, – «Лабруму» удалось дать серьёзную почву для размышлений не побоявшимся закрытия метро зрителям. Публикуем ниже мысли, рассуждения, сомнения и ассоциации, которые звучали этой ночью сразу после читки.

 

 

Павел Зорин, режиссёр, г. Ижевск: Чем дальше я погружался в пьесу, тем больше понимал, что, возможно, этот текст нельзя поставить хронологически – так, как какой-нибудь классический спектакль. Думаю, этот текст – он для хорошего иммерсивного театра, который, может быть, например… Как режиссёр я начинал фантазировать и мне пришла мысль, что можно было бы создать некую зону, куда заходит зритель и каким-то образом, как мы сегодня, «плавает» отрывками или ещё как-то… То есть, мне кажется, что эта пьеса – ещё и вызов. Для меня одним из важных явлений было явление текста как вызова современной режиссуре. На самом деле, я ещё раз бы отметил этот текст как один из лучших на «Любимовке».

 

Михаил Дурненков, драматург, арт-директор фестиваля «Любимовка»: Дело в том, что сейчас есть такая общемировая тенденция, которой мы не можем не следовать, – тенденция, заключающаяся в том, что ставят сейчас не драматургию, а литературу. И здесь драматург отреагировал очень адекватно на этот запрос: это не подготовленный для театра текст, потому что режиссёру не нужен текст подготовленный – ему нужен литературный текст для постановки. Здесь драматург смимикрировал – стал прозаиком для театра. И это потрясающе. В этом плане, мне кажется, это какой-то феноменологический текст, потому что он проводит некий водораздел между драматургическим текстом и прозаическим. Это драматург, который заходит на территорию прозы, и он оттуда пишет. Он понимает, как работает, например, вот это «Часть текста отсутствует» - монтажная склейка. То, что прозаик не понимает, но понимает драматург; понимает, как это звучит вслух. Это интересно. Я не могу отвечать за всех, но думаю, поэтому так много ридеров проголосовало за этот текст.

 

Никита, зритель: Я контекста немножко хотел добавить. Я в Минск езжу часто летом, у меня там друзья. Вот эти все открытые бетонные пространства, интеллектуальные люди... Вы знаете, они там говорят, что на фонарях у них стоят электромагнитные излучатели, которые заставляют людей тупеть. То есть выходишь из дома на улицу, идёшь и реально не хочется ничего делать – просто пойти на работу и тупо вкалывать. Думаю, на самом деле, не так много фантастики в этом тексте. Я сейчас просто как в Минск съездил.

 

Смех в зале.

 

Андрей Киселёв, драматург, автор пьесы «Индивиды и атомарные предложения»: Мне всю читку было интересно, насколько данная Вселенная инспирирована последними тремя-четырьмя книгами Сорокина. Потому что последние три-четыре книги Сорокина – они, собственно, об этой Вселенной – Вселенной, где некая замкнутая российская действительность превращается в нечто совершенно немыслимое. И здесь то же самое.

 

 

Евгений Казачков, драматург, арт-директор фестиваля «Любимовка»: Здесь автор сделал даже шаг дальше: это не просто Россия – это, судя по всему, Россия, Украина, Белоруссия и что-то ещё. Что-то сварившееся, развалившееся и снова сварившееся.

 

Марина, физический факультет МГУ: Я просто хотела сказать про ассоциации, которые возникали от текста. Первое – это, конечно, Стругацкие – например, «Сталкер»: зона, всё это влияние на людей… А второе – менее известное, я не знаю, читал ли это здесь кто-то и читал ли автор, – это «Гиперион». Там была очень похожая ситуация: люди – тоже зомби, только они там на другой планете, на которую высадились очень давно на космическом корабле, и, чтобы выжить, им пришлось сплотиться, спариться даже с неким местным моллюском – потом только за счёт него могли выжить. Но зато они были бессмертны.

 

Евгений Казачков: Кто здесь в роли моллюска?

 

Марина: Здесь его нет. Здесь есть только какой-то непонятный Он.

 

Евгений Казачков: Но здесь, в пьесе, есть туман.

 

Марина: Но есть туман, да.

 

Михаил Дурненков: Важно оценить здесь ещё и эстетическую систему, которую представляет автор. Вот эти все цементные загогулины, это закатанное в асфальт пространство с палатками общего потребления. Не чувствуете ли вы, что это что-то очень знакомое?

 

Евгений Казачков: ВДНХ?

 

Смех в зале.

 

Михаил Дурненков: И ВДНХ, и вообще тоталитарное пространство – оно вот такое. Это некое большое корыто с n-ным количеством секций для разных форм хрюшек, которые оттуда потребляют. Вот, например, я помню роман, который я в пубертате читал – и не один раз, и всех подростков призываю – это «Москва 2042» Войновича. Вот там же тоже всё закатано в цемент, в асфальт, и выдают какие-то пластиковые аляповатые украшения, и всё – оно какое-то тяп-ляп. И в этой пьесе тоже есть ощущение этого тяп-ляп, потому что нет… – это я сейчас уже начинаю анализировать – нет ответственности человека за произведение своих рук, которая есть, когда я делаю нечто уникальное, показываю его, продаю. Массовое же – оно выглядит как-то страшно, ужасно. Мне кажется, автор – он не экспериментировал с этой частью, просто потому что не хотел нам дать какое-то другое направление. То есть он говорит – да, это просто такое тоталитарное общество, в котором нет эстетики. Она вот такая вот – это грубо склеенная, слепленная какая-то цементная фиговина, и вот и всё.

 

Евгений Казачков: Я подхвачу твою мысль! Нет не только ответственности – нет свободы, чтобы выражать что-то и владеть чем-то. Когда у тебя нет этой свободы и возможности это выражать и держать ответ, оно из ниоткуда и не возьмётся.

 

Михаил Дурненков: Этот мир, он как будто из какой-то застывшей манной каши в тарелке.

 

Евгений Казачков: Посмотрите фильм «В лучах солнца» про Северную Корею Виталия Манского. Просто – Северная Корея.

 

Текст: Юлия Исупова

Фото: Наташа Пятница