Интервью с Константином Стешиком

 

«Кодекс курильщика» – так называется одна из пьес, которую отобрал для внеконкурсной программы куратор Павел Руднев. Её автор Константин Стешик – состоявшийся белорусский драматург, сценарист, автор телеграм-канала «Враг бегонии» и просто интересный собеседник. Спустя пару часов после читки новой пьесы Кости на «Любимовке», мы поговорили о драматургии в Беларуси, хоррор-театре, рэп-баттлах и буддизме.

 

Только в этом году в шорт-листе «Любимовки» значатся пять пьес авторов из Беларуси.  Как ты думаешь, с чем связано такое прочное и постоянное присутствие белорусских драматургов?

 

Я не знаю, я вообще сам по себе. Это своя какая-то тема, меня вот сегодня пытались уличить в том, что я за Пряжко повторяю. Но я тебе страшный секрет раскрою – я не читал у него почти ничего. И если какие-то первые тексты Паши я ему помогал набирать, потому что он с компьютером был не в ладах, а у меня был компьютер, то потом, когда мы перестали общаться, я особо не интересовался его текстами. Последнее, что из его пьес я знаю – это «Печальный хоккеист» и «Трусы», которые были в незапамятные времена, десять лет назад – и всё. Поэтому меня так удивила сегодня эта реплика на обсуждении.

 

А вообще что-то из современной драматургии читаешь?

 

Я стараюсь ничего не читать. Сознательно, чтобы создать какую-то свою волну. Я знаю такую штуку за собой, что на меня очень всё влияет, я это всё впитываю, и потом оно всё может всплыть само по себе. Стараюсь находиться в чистом таком пространстве для себя и черпать вдохновение скорее из других источников: из кино, из литературы, ещё откуда-нибудь.

 

В Беларуси драматурги получают поддержку на официальном уровне?

 

В Беларуси почти нет никакой поддержки, очень мало что происходит в этом плане. Есть, конечно, конкурс WriteBox у нас, есть ещё там что-то. Но сказать, что это даёт какие-то большие результаты, что из этого что-то реальное получается – я бы не сказал. Обычно прозвучит где-то в качестве – вот победитель там…  Например, в том же WriteBox мои «Летели качели» взяли даже не место – просто диплом получил, вышел в какие-то финалисты, читка случилась. Но дальше Дима Богославский будет ставить её в Молодёжном театре у нас в Минске в 2018 году не из-за того, что мы где-то там звучали, а просто потому, что Диме нравится эта пьеса, он мой друг. Это совсем другая история, не из-за конкурсов, не из-за того, что где-то засветился текст.

 

 

Попадание на такие конкурсы, как «Любимовка», помогает как-то в профессиональном плане дома?

 

Да, конечно. Хоть немного всерьёз начинают относиться. Не знаю, как в России, но в Беларуси есть такая штука, очень мне неприятная – когда ты что-то делаешь и думаешь: «вот, я сделал качественный продукт, что-то интересное», то со стороны всё равно такое отношение, мол, да я так тоже могу. Достаточно колхозный такой подход, мол, что там на этой гитаре бренькать, я так тоже умею. То есть у нас такое отношение, что если ты куда-то не вылез, не засветился где-то, в той же России или заграницей, то никому ты особо и не нужен, тебя всерьёз не воспринимают. Определённый есть такой ориентир на Россию.

 

Что ты чувствуешь, когда впервые слушаешь свой текст со сцены? Возникает какое-то сопротивление, внутренний спор, или ты просто впитываешь и наслаждаешься процессом?

 

Для меня это всегда очень интересный момент. Сегодня вот вообще классно было, потому что я в первый раз этот текст услышал и в совершенно другом ключе. Когда пишу, я сам себе его читаю, чтобы всё это звучало – это одно дело. Но всё равно каждый раз читка – это какое-то откровение, всегда очень здорово. Я стараюсь не пропускать читки своих пьес, потому что для меня очень важно, как это делают режиссёры, как это делают актёры, и важна очень реакция зрителя. Если они смеются, то для меня это высшая похвала. Если зритель на «Любимовке» смеётся, значит у меня всё получилось. Потому что эта реакция самая искренняя. Я ведь не пишу намеренно смешных текстов, то есть я не занимаюсь написанием комедий ради комедий. И всё смешное само собой получается, потому что у меня нет такой цели – насмешить.

 

Это однозначно интереснее, чем сознательно расставлять ловушки, где будут смеяться. А настоящий смех зачастую вообще возникает сквозь страх.

 

Я всегда говорю, что мой самый любимый жанр – это смешение страшного и смешного. Может это звучит банально, но для меня очень важно это соединение смешного и страшного. Одна из моих целей, когда я пишу – я хочу создать такой вот сплав, чтобы было смешно и страшно.

 

С чем связан успех «Грязнули»? Нестандартный текст, которых расхватали за прошедщий год несколько театров и лабораторий. Как-то ты написал, что, похоже, придумал новый жанр – «хоррор-театр». Почему на это есть запрос? Мы ведь уже оставили в прошлом бум фильмов ужасов, почему же саспенс выстрелил теперь в театре?

 

Я думаю, секрет в том, что в театре это всегда страшнее получается, чем в кино. Потому что, когда ты смотришь кино, ты либо в уютном кресле кинотеатра сидишь, либо дома на диванчике. Ты там вздрогнул, а потом пошёл себе чай налил с бутербродиком – и всё нормально. А когда это происходит непосредственно прямо здесь, перед тобой, и ты видишь, что это живые люди, пусть ты и понимаешь, что это актёры, но есть определённое электричество – оно появляется и сильнее намного задевает. Мне кажется так, я вот это так чувствую.

 

В фильмах ужасов почти всегда используют так называемые скримеры. Использовать такие приёмы, например, в «Грязнуле» будет пошло?

 

А там их нет. Я смотрел на видео ростовский спектакль Серёжи Чехова, видел «Грязнулю» Вани Комарова в ЦИМе – никто из режиссёров не работал со скримерами. Ощущение этой тревожности, напряжения, саспенса в том, что ты знаешь, что есть что-то такое, что в конце должно раскрыться, и ты этого ждёшь, ты к этому движешься-движешься, оно растёт, и не важно, что оно может и не раскрыться в конце. И вот в театре именно это и работает. И что самое интересное – в кино одни средства, а в театре совершенно другие именно для жанра ужасов, то есть пугают другими способами. В театре невозможно, мне кажется, сделать то, что делается в кино – в хорошем смысле. То есть не нужно всех этих штук киношных. Не сработают и скримеры, ведь совершенно по-другому можно включить зрителя. В спектакле у Серёжи Чехова сцена находится внутри зрительного зала. Люди сидят по периметру, и задействовано всё пространство – внутренняя часть, стены, то есть там актрисы даже по стенам карабкаются. Получается, что пространство используется полностью – в кино этого не сделаешь. Поэтому я считаю, что здесь поле непаханое, и можно делать очень много всего интересного.

 

На территории такого хоррор-театра ещё больше фокусируется внимание на работе художника, потому что визуальный ряд в этом жанре безусловно очень важен. В этом году ты участвовал в лаборатории «Драматург+Художник», которая проходила летом в городе Руза. Это твой первый опыт такой плотной работы с художником?

 

С художником – да. Работа такого плана – это абсолютный эксперимент, потому что я никогда ничего подобного не делал.

 

Эксперимент удался, по твоему мнению? Такой формат сотворчества имеет перспективы?

 

Да, почему нет. Это очень интересно. Вообще, я закончил когда-то художественную школу, и хоть я не рисую сейчас ничего, но база определённая у меня есть. И в этом случае я работал именно как художник в тандеме с другим художником. То есть я при помощи вербальных средств формировал определённую картину. Поэтому текст, который получился на лаборатории (прим. – пьеса «Боковая линия») построен именно таким образом, по сути закольцован. В нём всё может крутиться по кругу – не важно, в какой точке он начинается, в какой кончается, совершенно не важно. И вот это интересно для меня. Я это понимаю как пьесу, написанную для аудио- и видеоинсталляции, то есть совершенно новый жанр для меня. Мне кажется, очень классная штука получилась. Я сужу не о качестве своего текста, конечно, а имею в виду сам союз.

 

 

Недавно прошёл конкурс «Любимовки» и фестиваля «Форма» 7х7, на который драматурги присылали пьесы из 7 слов. Как ты считаешь, есть ли

общая тенденция к упрощению формы, к некой кристаллизации смыслов в современном мире?

 

Мне кажется, это определённая видимость, потому что сам по себе процесс очень сложный – где-то есть тенденция и к усложнению, когда наоборот создаются тексты очень необычные, сложные. Я считаю, что течений очень много различных. И я не думаю, что это что-то новое, ведь была уже такая штука давным-давно, ещё Хемингуэй участвовал с рассказом про детские ботиночки. Забытый жанр достают, пыль смахивают с него и заново запускают, встраивая в контекст конкретного времени. Не думаю, что это приведёт к сужению смыслов. Это скорее временный скачок, волна такая, амплитуда, виток. Ведь ни в чём нет развития от малого к большему или от большего к малому, оно всегда сложно переплетённое, хотя мы и разделяем определённые эпохи: постмодернизм, модернизм. Ты можешь просто выбрать такой ракурс, где тебе удобно считать вот таким образом: «я вижу определённую тенденцию». Это твой взгляд, но общая картина всегда сложнее. Я бы не взялся говорить, что есть какие-то тенденции. Это процесс. Всегда есть новые авторы, которые появляются, вытворяют какие-то кульбиты невероятные. И мы зачастую этого не видим, не слышим, потому что мы в каком-то смысле уже ретрограды, старики. Есть старики для нас, но и мы уже не воспринимаем в качестве искусства какие-то формы.

 

Невозможно на этом месте не спросить про нашумевший баттл. Почему это так выстрелило?

 

Мне кажется, это очередной пузырь, который когда-нибудь лопнет – и это нормальный процесс. Когда-то панк таким был, сейчас вот такая форма. Это именно те витки, о которых я говорил. Лично я вот с интересом слежу.

 

Ты смотрел его полностью? Кто, на твой взгляд, всё-таки победил?

 

Да, смотрел. Я считаю, что там всё правильно. Мне Оксимирон вообще не нравится. Во-первых, я считаю его человеком, который зациклен на себе слишком. Во-вторых, он пустопорожний, то есть он такой псевдоинтеллектуальный. Он много всего знает, но не знает, как этим пользоваться реально. Он очень раздутый, ненастоящий. В этот раз, я считаю, он абсолютно правильно проиграл, несмотря на то, что я не понимал половины того, о чём они говорят – у них там своя культура. Но мне интересно со стороны смотреть, я понимаю, в чём там определённое искусство. Я, например, очень люблю стендап и понимаю, что такое панчлайн. И понимаю, что такое панчлайн в баттл-рэпе. И там фишка именно в этом, то есть в искусстве панчлайна. Мне вот это интересно, я за этим наблюдаю. Я смотрю за драматургией, и там она чёткая – по сути, определённый разговорный спектакль, музыкально-разговорный. То есть это очень интересная, мощная драматургия. Это работает именно с точки зрения драматургии. Я считаю – да, классно, что такое явление существует.

 

Ты довольно часто упоминаешь, что бога нет, и что в этом нет ничего страшного. Об этом говорит и герой «Кодекса курильщика» – богу не мешает существовать то, что я в него не верю. Но как жить без бога? Ведь для большого количества людей это очень удобный способ переложить ответственность, которая принадлежит только им. И это очень страшно признать, что ты сам отвечаешь за свою судьбу.

 

Я не призываю ни к чему. За грудки брать и кричать, что бога нет – это то же самое, что брать за грудки и кричать, что бог есть. Это тот же фанатизм, только с другим знаком. Я считаю, что если человеку хорошо, если он счастлив в этом – пожалуйста, это его дело. Совершенно спокойно к этому отношусь. Лично мне бог не нужен в моей жизни. Я себе прекрасно представляю, как без него жить. И не потому, что всё можно. Я считаю, что фигура бога – это просто психологическая такая штука, которая произрастает из наших отношений с родителями.

 

Когда ты говоришь о боге, ты подразумеваешь метафизику в принципе или конкретно образ божества?

 

Я очень интересуюсь физикой, биологией, вообще наукой. И когда начинаешь всем этим серьёзно, плотно интересоваться, погружаться в эту тему, то происходит такая вещь, что уже не надо себя переубеждать или каким-то образом ломать. Ты просто через определённое время понимаешь, что оно само всё отваливается. Вся метафизика уходит в такую плоскость, которая просто с тобой расходится в разных направлениях, и ты в определённый момент жизни замечаешь, что всё в порядке.

 

Какие точки опоры находить взамен этой идеи бога? Ведь мы почти все вырастаем в этой традиции, с этой картой мира. Они находятся сами

собой в процессе, то есть их не нужно искать искусственно?

 

Не знаю. Я считаю, что у каждого свой определённый путь. Я, например, считаю, что не имею права навязывать точку зрения свою. Лично мне ближе всего буддизм, но буддизм именно секулярный, который отметает все идеи о переселении душ, законы кармы – это всё индуистские штуки. Но есть определённая буддистская практика, в которой ты держишься двух направлений. Первое – это сострадание, но не сентиментальное, а просто понимание, что всем бывает плохо и всем бывает больно, и все мы в итоге умрём. А второе – это этика. То есть ты относишься ко всем, учитывая некие этические моменты. Не то, чтобы ко всем хорошо, потому что если тебя будут убивать, то понятно. Но, по крайней мере, ты понимаешь, что есть необходимость просто преуменьшить боль хотя бы со своей стороны. Для меня эта тема близка очень давно уже, лет 20, ещё со школы я всем этим интересовался. И вот Будда, именно Сиддхартха Гаутама, однажды очень хорошо сказал, что человек, который интересуется, есть ли бог, кто я такой, есть ли смысл жизни, откуда я пошёл и так далее – этот человек напоминает того, в кого попала стрела. И он вместо того, чтобы звать врача и лечиться, хочет узнать, из какого дерева стрела сделана, кто её выпустил. Для меня важна практика существования здесь и сейчас. То есть ты понимаешь, что опоры нет, и это нормально. Мы постоянно меняемся даже биологически, с точки зрения физики – клетки умирают одни, другие появляются. Для меня очень важным моментом стало осознание одного факта. Вот онкология – это клетки, которые отказываются умирать. Получается, что смерть – это необходимое условие жизни. То есть если что-то отказывается умирать – это превращается в раковую опухоль. Опора не нужна, ты подвешен в воздухе в определённом состоянии, ты понимаешь, что ты падаешь – и толку хвататься за пролетающие бананы и огурцы? Они летят рядом с тобой, а ты схватился и забываешь, что это всё рядом с тобой летит.

 

Бессмертие – это вообще скучная штука, в конце концов. Если ты знаешь, что тебе отведён определённый отрезок времени, ты начинаешь шевелиться и думать, как вытянуть эту стрелу.

 

Именно так. Но я думаю, и это моё личное мнение, что каждый человек должен в первую очередь заниматься собой, учиться сострадать другим и быть естественно

этичным.

 

Костя, в качестве завершения нашего разговора дай совет начинающим драматургам. Как писать пьесы и не бояться рассказывать о своём творчестве?

 

Если вопрос в страхе, то надо понимать, почему ты боишься. Что с тобой будет, если это произойдёт. Разве ты умрёшь, если сделаешь какой-то неудачный шаг? Например, если ты выйдешь на улицу без штанов и пройдёшься, на тебя покажут пальцем. Ну да, будет немного неловко, стыдно, но ты же не умрёшь. А через время переживёшь это и попробуешь что-то новое. Я считаю, что не надо ничего бояться, неудачи – это нормально, все через это проходят. Если хочется чего-то – надо это делать.

 

Автор: Юрий Шехватов 

Фото: Мария Крупник