Пётр Кобликов – о «Любимовке-2017»

 

Про «Любимовку» слышал давно, да всё никак не добирался: то «Артмиграция» (одновременная с «Любимовкой»), то начало сезона в театрах (как пропустить?), то другие дела и заботы. И вот, наконец, в этом году, сказал себе: «Иду!» И пришёл. И из тридцати пяти читок побывал на тридцати. «Прогулял» всего пять «уроков», но не пропустил ни одного из тех занятий, которые провели мэтры. В общем, похоже, был четвёрышником.

Хотел про свои впечатления рассказать перед объективом камеры кому-нибудь из пресс-службы «Любимовки», но мне ответили: «Напишите!» Написал. Урывками. Как получилось. Теперь эти урывки-отрывки соединил. Итак, что-то, вроде, вышло.

 

Начну с мастер-классов…

 

Про мастер-класс Михаила Угарова «Ловушка Уильямса»

Сразу понял, что и сам я придерживаюсь «позиции-ноль». Например, никогда не иду в театр, в кино или в галерею, желая что-то увидеть: мне интересно, а что там будет?.. И не считаю для себя возможным и нужным, зная о разных точках зрения о чём-то или о ком-то, выбирать какую-то одну из них и придерживаться именно её.

Но очень озадачило меня мнение Михаила Угарова, касающееся категории «жизненная правда». Когда мэтр завёл об этом речь, я вспомнил однажды услышанные слова Бориса Львова-Анохина, примерно такие: «В сказке о принцах и принцессах жизненной правды может быть намного больше, чем в самой правдоподобной жизненной истории». Именно правды — в противовес правдоподобию.

(Небольшое и, возможно, неуместное отступление. Однажды, в середине девяностых, выйдя после записи своей радиопередачи на улицу Качалова <теперь — Малая Никитская>, я увидел Львова-Анохина, рассматривающего витрину антикварного книжного магазина в одном из соседних домов <кстати, в этом доме, говорят, была одна из квартир Юрия Любимова>, но не посмел вот так запросто подойти и расспросить про эту самую правду, хотя меня очень подмывало это сделать: воспитанность не позволила мне обратиться к нему, не будучи никем представленным. Теперь немного жалею).

Так что же, жизненной правды — нет? А, может быть, и просто правды нет тоже?.. Я всё-таки в обе эти правды верю.

 

Про занятия по системе Аугусто Боала

(Боал лучше, чем Боаль: язык-то португальский)

Бразилия, Бразилия! Где, как известно, не только «много диких обезьян», но где ещё в толще населения перемешалось, переплавилось столько этногенетических корней, что мало не покажется. А из корней этих произрастает и своеобразный менталитет, сложившийся из настоящей гремучей смеси религиозных предпочтений пришлых европейцев и азиатов, из особого мировосприятия перемещённых через океан африканских рабов и, конечно же, из «растворённости» собственного «я» коренных индейцев в «не-я» амазонских джунглей. Признаюсь, сам в Бразилии не был, но когда, работая лет тридцать назад в издательстве «Прогресс», готовил издания для именно бразильских читателей (а языковые редакторы следили за тем, чтобы всё было на правильном «португальском бразильском»), вынужден был заинтересоваться этим вопросом, помня о читательском адресе. И понял, что там много чего не так, как здесь, как у нас.

А совсем недавно, тоже «по работе», занимаясь поисками сказок разных народов, набрёл на своеобразный «пантеон» мифических персонажей, «обитающих» в Амазонии. И снова понял, что жителям именно Бразилии свойственно соединять в своём сознании действительное с воображаемым так, как будто и воображаемое реально. Вот откуда этот Аугусто Боал!

И ещё: карнавал! Когда танцуют и поют не только те, кто едут на подвижных сценах, но и все, кто оказались поблизости, подпевают и приплясывают вдоль пути этих перемещающихся сцен на платформах-каросах. Вот где в уличное представление оказываются вовлечены и те, кто, вроде бы, собственно исполнителями действа не являются. В общем, «поём, танцуем и играем» все вместе, в том числе даже просто зрители и слушатели. Вот ещё откуда этот Аугусто Боал!

А вот у нас — привьётся ли?

Конечно, в теперь уже не очень частых и не очень массовых русских деревенских праздниках с ряжеными тоже НЕ-артисты заняты. Но там нет ни изначального драматургического текста, ни режиссёра, ни профессиональных исполнителей. И у народов Поволжья есть традиционные сельские праздники со своими прелюбопытными персонажами, чем-то, между прочим, напоминающими фантастических персонажей Амазонии: вроде бы, их и нет, но, вроде бы, они и есть — прямо тут, рядышком. Но и это теперь редкость. А если ещё про Урал и Зауралье, про шаманские «действа» в Сибири вспомнить! Но и там это теперь почти в диковинку, разве что только на этнографических праздниках встречается.

Это я к чему? Да к тому, что и у нас, в нашей «толще народной» питательная почва для опытов по системе Боала, вроде бы, есть. Но генетически закрепившаяся в нас, у нас скрытность, проистекающая из боязни, вызванной извечной царско-боярской лютостью (в отличие от бразильской открытости, приветливости и весёлой улыбчивости, пусть и не всегда, как говорят побывавшие в Бразилии, сопровождающейся «улыбкой в сердце»), этакая «вечная мерзлота» нашего менталитета позволит ли системе Боала у нас укорениться? Да ещё и с социально ориентированными акцентами этой системы.

 

 

Про мастер-класс Людмилы Петрушевской

Вызвался первым поэкспериментировать с импровизацией. Получил «неуд» за эту свою попытку экспромта. И, честное слово, мне этот провал дороже многочисленных отличных оценок, которыми был неоднократно отмечен.

Но вот что меня озадачило очень: а разве сюрреалистические моменты для драматургии возбраняются? А разве монолог и/или моноспектакль отменяются?

А я очень люблю драматургию Ионеско. Я о нём знал уже тогда, когда учился… в 5‑м классе. А прочёл «Носорога» совсем немного лет спустя после его первой публикации.

И очень люблю сочинения Беккета. И спектакли по этим сочинениям люблю. Так интересно разгадывать, кто из персонажей чего там натворил, и действительно ли надвигается этот ужасный Годо, от которого нужно спасаться бегством…

И моноспектакли тоже люблю. Очень.

 

Про мастер-класс Клима

Начну чуть-чуть издалека.

Однажды, совсем больной, рискнул пойти во время «Артмиграции» на представляемое в Боярских палатах действие, режиссированное Климом. Не мог не пойти: уж очень интересно было, а что там? Что удивило: во время короткого avant-propos мэтр предупредил, что можно уходить прямо во время представления… И уходили. Многие. Друг за другом. Иногда не очень тихо.

Я бы не ушёл, если бы не почувствовал себя совсем плохо. И вынужден был уехать. А когда вернулся домой — t 37,6о. И всё равно было мне неловко: ушёл ведь…

Об этом я мэтру Климу рассказал после его мастер-класса. И извинился за тот мой вынужденный уход. Он — мне: «Да это для меня не имеет значения». Я — ему: «Зато важно для меня». Посмеялись.

Итак, у меня уже было одно, пусть и незавершённое, соприкосновение с системой Клима, поэтому во время его мастер-класса многое понял сразу. А главное, в чём ещё раз убедился: театр — это служение.

Вот только насторожило меня то, что мастер Клим говорил про Чехова… Возможно, я что-то понял буквально. Возможно. Но…

А впрочем, обойдусь здесь без «но»: в «Журнале ПОэтов» <и «П», и «О» — обе прописные, здесь не опечатка>, 2015, № 1 (63) есть моё «У Чехова нет ни плохих, ни хороших». Там я всё уже сказал…

 

А дальше — про читки…

 

«Первый хлеб» (Авт. Ринат Ташимов, реж. Талгат Баталов)

Пьеса была мне очень интересна: тут и состав персонажей впечатляющий, тут и каждый отдельный персонаж сам по себе весьма яркий, тут и гротескные коллизии, тут и совершенно отчётливый couleur locale (я очень удивился, когда во время обсуждения кем-то автору был обращён упрёк, как мне показалось, именно в отсутствии последнего).

Очень понравилась мне режиссура. И очень порадовал состав артистов, занятых в этой читке. Особенно приятно мне было увидеть в роли бабушки Татьяну Владимирову, которую до этого на сцене никогда не видел, но о которой знал от Аллы Кигель и Евгении Ураловой.

 

«Меня волнует всякая х**ня» (Авт. Наталья Блок, реж. Никита Щетинин)

Во время этой читки позабавился я не единожды. Почему-то вспомнилось из детства: сборы в поездку, когда в не очень большой чемоданчик (были тогда такие, в форме параллелепипеда, с одной ручкой сверху: про колёсики тогда не знали) нужно упаковать как можно больше, и вот меня сажают сверху на крышку, чтобы прижалась поплотнее, чтобы замочки защёлкнулись.

К чему я это? А вот к чему: в этой «х**не» столько всего уплотнено, утрамбовано, что мне не всегда хватало объёма собственного внимания для восприятия читаемо-происходящего. Чего тут только не было! Весь букет того, что недавно именовалось извращениями. Полный набор того, что недавно называлось нездоровым образом жизни. Да ёщё какие-то квазибоевые действия с заложниками. И лексика, лексика: ну, прямо-таки… таки… отборная!

Особенно позабавили меня два места: там, где про самодельный предмет для восполнения, видимо, не найденного в магазине типа «Взрослый мир» приспособления для извлечения специфического удовлетворения телесных потребностей, а ещё там, где про то, как одна из дам-персонажей насилует афроукраинца, притом, опять-таки, в своеобразной форме. Да, чуть не забыл: там ещё одно весьма забавное (для меня) место было — про укутанную в национальный флаг пару во время сцены любви на лужайке перед Рейхстагом. (Прошу прощения, если перепутал последовательность этих событий).

Что же касается того, что персонажи «ищут любви» (мне запомнилось одно такое мнение по поводу этой читки) и что главная (видимо) героиня (героиня ли?) способна на особую форму жертвенности, то тут и не знаю даже, что сказать… Не заметил, не почувствовал…

Защёлкнулись ли замочки на крышке этой «х**ни»? Не уверен. Но то, что смог и успел воспринять во время этой читки, честное слово, было мне интересно. А как и кто это поставит? Вот у чому справа.

 

 

«На сцене» (Авт. Мария Дудко, реж. Денис Азаров)

Бываю иногда, очень редко на записных ток-шоу (даже если зовут, не всегда хожу: желтизна полная). И вот однажды, в перерыве съёмок, да простите меня за излишне деликатную подробность, вышел в туалет. В мужской. А там — женщина, двойник одной поп-дивы. Но по некоторым приметам невозможно было не понять — тоже мужчина: со скамейки зрителей, не из участников разговора. Так что, возможно, видел воочию существо, ставшее прообразом персонажа по имени «Алла» из пьесы «На сцене». Вот она — правда жизни.

И правда жизни в отношениях всех персонажей. Но никто из них симпатичен мне не был. Никто. Только Тому жалко. Я, кстати, сразу «правильно понял» про «выбросилась». По-моему, это достаточно ясно прочитывалось-прослушивалось.

И я всё время вспоминал — из классика: «Надрыв! Надрыв!» Но тут надрыв был очень и очень уместен.

 

«Серёжа очень тупой» (Авт. Дмитрий Данилов, реж. Михаил Угаров)

Во время этой читки я несколько раз пережил то чувство ужаса, которое — редко — испытывал, находясь в зрительном зале, будь то театр или кино. И ещё вспомнил термин «саспенс»…

Итак, по-видимому, главный персонаж — не самый юный, но и не «перезрелый» компьютерных программ мастер. (Я очень порадовался тому, что в этой роли увидел — впервые, ещё до мастер-класса — мэтра Михаила Угарова, о котором до этого уже много слышал и уже много знал). Трое загадочных курьеров, некое триединство: похоже, тоже некие главные. И под конец — жена — ненадолго, но и она… тоже главная?.. В общем, главные — все?!.

Так вот, почему-то я хочу для начала заняться не самим Серёжей, а весьма не святой троицей землячков с птичьими фамилиями, этими носителями ужаса. То хоронят во дворе одного адресата, к которому с посылочкой пришли. То другому адресату, к которому тоже с посылочкой явились, готовы помочь в его попытке добровольного ухода из жизни. В общем, приходят к адресатам посылочек, а адресаты готовы «уйти вперёд ногами».

Кстати, а в самой посылочке — что? Уж не ядовитое ли какое-нибудь паукообразное или насекомое? По описанию предмета и его звучания очень уж на то похоже.

Ещё одно «кстати»: а не жена ли это загадочное нечто — на всякий случай, если самим своим присутствием курьеры вдруг Серёжу не уморят — послала мужу? Для верного избавления от мужа, если он посылочку откроет…

И третье «кстати», если принять во внимание как вполне возможное «кстати» второе: вдруг проснувшаяся жалость к мужу у жены, знающей, что там, в посылочке, если, действительно, сама паковала?..

А вот теперь и про самого Серёжу. Совсем или не совсем он тупой? Понимает ли он опасность, явившуюся в его дом, понимает ли он, что эти трое, быть может, по его душу пришли? А если нет? Какая же интересная работа предстоит тут тому режиссёру, который за этот текст возьмётся!

И ещё я всё время вспоминал: «Беккет! Беккет! Беккет!»

 

«Гриша» (Авт. Инга Воск, реж. Елена Ненашева)

Мне было интересно, но очень озадачило. Возможно, для меня было слишком сложно вникнуть в хитросплетения различных сюжетных линий. Трёх? Четырёх? Пяти? Не знаю, запутался.

И — а как ставить-то и кто будет? Там ведь всё время экран, экран, экран, экран с перепиской, перепиской, перепиской, перепиской. А на сцене будет — что?

И сам Гриша страшноватый, жутковатый какой-то. И слов из обсцентной лексики побольше, чем взрослые, знает, и взрослых словам этим учит. Вот так Гриша!

 

«На Луне» (Авт. Игорь Яковлев, реж. Тимур Шарафутдинов)

Не могу не согласиться с тем, что следует признать правильным выбор на «главную роль» для этой читки зрелого и опытного Сергея Фишера. Хотя, честно говоря, может быть, юный и искренний студент театрального училища тоже бы сгодился.

Но как это играть на сцене? Как представить зрителям анатомическую часть тела с выделяемой из неё физиологической субстанцией, к тому же — при помощи, простите за пикантный пассаж, «противоестественного отправления»?

Не говорите мне только, что так оно у всех в таком возрасте бывает. Да нет, в таком завершённом виде — далеко и далеко не у всех. И не говорите мне только, что всё у этого персонажа наладится, всё исправится. У такого — уже нет: навсегда изуродованное, потерянное лицо и навсегда изуродованная, потерянная судьба. Ещё не состоялся — и уже успел себя утратить.

И вот ещё что. Экран, экран, снова экран, всё время экран — тем более, в руках «пользователей». А как это на сцене будет? Может быть, данный драматургический текст лучше всего подходит для какого-то нового вида искусства? Назовём его условно так: «компьютерно-сетевой театр». Появилось же примерно три четверти века назад… ну, чуть попозже, то, что тогда называлось примерно так: «телевизионный театр».

А придут ли подростки, которых одних на такой спектакль едва ли отпустят взрослые, хотя бы приблизительно зная его содержание? И придут ли с ними вместе родители или педагоги, зная о том же? И даже сами родители и педагоги, без детей, придут ли, заранее зная, о чём это и как? Если, разумеется, какой то театр всё-таки рискнёт поставить спектакль по данной пьесе… А вот пусть рискнёт!

 

«Как я стал разговаривать с Толиком» (Авт. Йося Олишевский, реж. Елизавета Бондарь)

До чего же хорош текст… Интересный и по лексике, и по фразеологии. А там, где персонаж удивляется языковым сложностям, я почувствовал и его восхищение возможностями языка: тут даже какие-то элементы семантического анализа угадываются.

Очень рад был тому, что в этом моноспектакле (а как ещё иначе можно назвать эту читку?) был занят Теймураз Глонти, к которому давно уже отношусь с большим уважением: прекрасная школа, причём хорошо усвоенная, а ещё — благородная трепетность в существовании артиста на сцене.

Эту пьесу нужно ставить! И поскорее!

 

«Кодекс курильщика» (Авт. Константин Стешик, реж. Иван Комаров)

Сколько же всяких ужасов в этой пьесе… И один другого… интереснее.

Но вот о чём я уже post factum подумал: а вдруг бомж Петя — настоящий отец несчастной юной особы? И тогда, между прочим, становится понятным, почему он отказался разделить с ней услады любви. И тогда становится понятным, почему он присутствует на поминальном застолье — как свой. Да, он рассказывает о погибшей семье, но разве только семьёй бывает ограничена личная жизнь?..

Разумеется, в этом тексте много чего ещё есть. И этот таинственный владелец пистолета (как по-разному может быть разгадана его «профессиональная принадлежность»!), и этот папаша (а вдруг знает, что «его» дочь — не его дочь?), и мамаша эта (до какой же степени нужно быть никому не нужной, что даже в день пятидесятилетия по-человечески поздравит не хотят и не могут), и друг этот (казалось бы, начинал униженно-забитым, а озверел-то как!), и загадочный бомж…

Очень зрелищный (в лучшем смысле слова) спектакль получится.

 

 

«Убийство» (Авт. Богдан Перепалец и Олег Перепалец, реж. Женя Беркович)

С чем я решительно не согласен, так это с тем, что персонаж Богдан, совершив убийство, находится в смятении. Да нет же: он методично и последовательно продолжает делать то, что наметил. Он, как только появляется возможность, как бы на бегу, между делом и с лёгкостью отдаётся плотским страстям. Всё как всегда. Как каждый день. И, может быть, это у него не первое убийство. И не последнее.

И — никакого раскаяния. Даже уверенную точку в финале ставит, откопав тело убиенной жертвы и куревом из её кармана не брезгуя. Я прямо вижу и слышу эту последнюю сцену: Богдан закуривает, воет волк, ухает филин, а полумрак переходит в полный мрак. И — занавес.

 

«Я на Шостаковича 5» (Авт. Полина Коротыч, реж. Сергей Шевченко)

Эта читка меня просто очень тронула. Возможно, по той причине, что в ней участвовала одна из любимых моих актрис, Рита Крон. (Кстати, я уже после вспомнил, что и других участников этой читки, сокурсницу и сокурсника Риты, видел на малой сцене «Гоголь-центра» в одном из спектаклей). Хорошо прочли! И срежиссировано очень неплохо было.

Но тронуло меня не только это. Тронуло то, что там персонажи, живущие вполне обычной человеческой жизнью — без увлечения какими-либо средствами возбуждения, общающиеся естественным способом — не обременённые экранами и гаджетами, а ещё — говорящие на вполне литературном языке — без злоупотребления обсценной лексикой.

А это как забавно было: «Мы немножко еврейки, а он немец».

Очень интересная композиция, циклическая. Чем начиналось, тем и завершилось: оба раза ушли из кинотеатра, не выдержав дурно записанного и воспроизведённого звук. И дело тут не только в том, что сами со звуком работают. Да, может быть, мало что в них изменилось за время между двумя недосмотренными сеансами, но прежде всего не изменилось их одно важное качество: они не могут мириться с фальшью.

В обсуждении прозвучало мнение, что не было второго плана. У меня в связи с этим возникает, возможно, неуместный вопрос: а он здесь был перенепременно нужен? Разве авторские ремарки не создают тот фон, на котором всё происходит?

 

«Карась» (Авт. Марина Дадыченко, реж. Марфа Горвиц)

И здесь, что характерно для сразу нескольких текстов этого фестиваля, экраны из кармана и общение при их помощи. Здесь — скайп.

Как всё-таки по-разному можно воспринимать то, что звучит во время читки. Спустя какое-то время — а тут было что запомнить и вспомнить — я подумал: а вдруг дочь решила поистязать свою мать, не дав ей возможности отдалиться от житейских забот и погрузиться в прелести паломничества? Для этого и рыбу купила, чтобы, похоже, напомнить матери о её самом нелюбимом в прошлом кухонном занятии. И над спутницей матери издевается-потешается, истязая карася и собираясь его убить, наверняка зная, что её вера не позволяет даже муху обидеть (я понял так, что та интересуется, не для того ли карась куплен, чтобы отпустить его на волю).

И замечателен финал, когда украденный нищим мальчишкой-индусом мобильный аппарат с экраном и камерой тонет в мутной воде Ганга.

Так всё-таки съели карася или нет? (Это я так, для завершения текста).

 

«Ганди молчал по субботам» (Авт. Анастасия Букреева, реж. Кирилл Вытоптов)

Меня очень смутило сравнение этой пьесы с чьими-то другими драматургическими опытам: вот оно, о чём предупреждает, против чего возражает Михаил Угаров («Кафка! Кафка!») Ещё меня смутило высказанное во время обсуждения предположение о том, что Мот, действительно, может быть пришельцем извне, что это не придуманная им для себя, не воображаемая роль, а что так и есть на самом деле…

Да нет, это настоящее человеческое существо, настоящий подросток. И какая же, так и хочется сказать, симметричная коллизия: бомжиха Лиза всё ещё надеется найти, обрести потерянного сына, а он ищет в себе — себя, не то тоже потерянного, не то ещё не обретённого. Отсюда такое согласие, такое созвучие двух человеческих душ, существующих в очень разных, на первый взгляд, обстоятельствах.

Это по-настоящему — не надрывно и не слащаво — трогательная история. И по-настоящему трагическая.

 

«Мама, мне оторвало руку» (Авт. Маша Конторович, реж. Виталий Таныгин)

Для меня это пьеса про то, как в одном юном девичьем существе (в чувстве и/или сознании этого существа) соединились две мании (или одержимости, или идеи фикс): стремление к известности через причастность модельному бизнесу и стремление к переделке собственного тела посредством избавления от одной из его частей (я забыл, как этот диагноз называется).

Очень удачно, по-моему, собственно читка была дополнена экраном. Очень был интересен couleur locale, свойственный Екатеринбургу. И это очаровательное «ЕКБ», не однажды звучавшее. (Я, правда, встречал и другое сокращение, «*бург»: полностью написать не рискну, но с учётом стилистики и лексики данного драматургического произведения это другое подошло бы больше).

Мне было очень интересно. А если будет поставлено, то это окажется просто бесценным материалом для педагогов, психологов и психиатров.

 

«С училища» (Авт. Андрей Иванов, реж. Семён Серзин)

Это тот случай, когда, что называется, ни убавить, ни прибавить. Вот где обсценная лексика является формообразующей и где ни слова выкинуть нельзя, где даже заменять ничего не следует. Пусть всё будет так, как есть. Пусть будет «18+», «20+» (если такое существует) и много ещё более старших возрастов с плюсами: ставить просто необходимо.

И какие же все персонажи антипатичные, кроме, быть может, раз-другой появляющейся мамы. Какие все они ложью пропитанные, пропахшие. И эта изумительная метафоричность не раз упоминаемого рыбного душка.

Прекрасная режиссура. Года два назад я был свидетелем одного эскиза спектакля, подготовленного Семёном Серзиным, а теперь ещё раз убедился в том, как заботливо и бережно этот режиссёр относится к артистам и с какой выдумкой умеет интерпретировать драматургический текст даже для просто читки.

Прекрасные актёрские работы. Такое впечатление, что был готовый спектакль.

 

«Юра» (Авт. Тоня Яблочкина, реж. Радион Букаев)

Это тот текст, про который разговоры в фойе продолжались и несколько дней спустя. Сам состав персонажей, так и хочется сказать, какой-то нестандартный, хотя, вроде бы, такие две семьи вполне могут существовать. Неужели четыре злодея сразу? Похоже, что так. Первый — отчим. Тут сомнений нет: падчерицу искалечил. Вторая — мамаша троих братьев, пьяница. Третий — брат, торгующий зельем. А четвёртый кто? И тут совершенно неожиданный, казалось бы, ответ: «положительный» брат. Почему злодей? Во-первых, убежал из неблагополучной семьи… вместо того, чтобы попытаться дела этой семьи наладить. Во-вторых, склонный к нравоучениям — потенциальный… отчим!

Да, если бы не результат рукоприкладства отчима-изувера, его можно было бы вывести на сцене как хранителя нравственности и морали. И тогда «положительный» брат тоже мог бы оказаться почти что героем. А вот вся остальная молодёжь — истинными подонками.

И очень интересный финал: отнюдь не счастливый конец, побуждающий возможного зрителя — если спектакль по этой пьесе состоится — поразмыслить над тем, а что же будет дальше? Я люблю такие пьесы и спектакли, которые задают вопрос, а не дают ответа-рецепта.

 

«Визит» (Авт. Ирина Васьковская, реж. Мария Чирикова)

Всё бы неплохо, если бы не потоки естественных отправлений (мня от этого физически стало тошнить): что, неужели без этого нельзя было обойтись? Это стилистически просто вываливается из подражания «Песне песней». А что касается чересполосицы квазиархаических текстов и текстов, напоминающих вербатим из житейской практики наших дней, то этого контрапункта было бы вполне достаточно. Не нужно физиологических излияний.

Жалею, что больше половины обсуждения пропустил, будучи вынужденным выйти в фойе для телефонного разговора в условленное время.

 

«Точки на временной оси» (Авт. Дмитрий Богославский, реж. Никита Кобелев)

Мне эта последовательность драматургических миниатюр напомнила некоторые чёрно-белые фильмы эпохи 1960-х, составленные из нескольких завершённых сюжетов и нанизанных на какой-то стержень. Здесь же никакой взаимосвязи сюжетов просто не было. Так, расписанные по немногочисленным ролям и изолированные друг от друга тексты, соответствующие демонстрируемым на заднике — как точка в повествовании — фотографиям.

Ловил себя на том, что раз-другой был готов скатиться в состояние слащавого умиления.

И небольшое уточнение: в одном из сюжетов поют, скорее всего, не сверчки (Gryllidae), а кузнечики (Tettigonidae).

 

 

«Элсбет» (Авт. Гульнара Голикова, реж. Вероника Актанова)

Это для меня так интересно было! Особенно то, как это было срежиссировано и как представлено, как прозвучало. Присутствие молчащих артистов, освещённых прожекторами на фоне кирпичной стены, в то время как звучала запись их голосов, создавало совершенно замечательное впечатление.

Что же касается «главной героини», то тут, что вполне очевидно, идёт речь о так называемых экзотических психологических процессах, в особенности это касается хорошо знакомых психиатрам вкусовых извращений.

Но мне показалось, в отличие от мнения, высказанного после читки уважаемыми консультантами-комментаторами, что перформанс институируется всё-таки не только имманентными, но и эвентуальными интенциями. Дело в том, что ядро эстетической парадигмы (как сложно структурированной, многоконтурной системы) каждого отдельного перформанса фундировано, как мне думается, всё-таки на очень значимых элементах индивидуализации.

 

«Страх и ненависть в Ласт-Вегасе» (Авт. Дарья Горновитова, реж. Василий Березин)

Несколько раз во время обсуждения других пьес упоминались законы, по которым должно вершиться сочинение драматургического текста. А здесь у нас — что?.. Где единство времени? Где единство места? Есть только некая схематическая последовательность действия, но, похоже, тоже без единства. И этот реквизит, который был использован — зачем?..

А ещё это «Ласт». Спрашивал автора: «Опечатка? Ведь Лас Вегас!» Из ответа так толком ничего не понял, кроме того, что, вроде бы, так и должно быть. Домысливаю: намёк на последний путь (если попытаться перевести несколько искажённые корни слов из других языков). Если так, то согласен: действительно, такое начало жизненного пути фигурирующих в тексте персонажей — не начало, а уже настоящий конец. Законченные они все. Долго при таком образе жизни не просуществуют. Готовим венки…

 

«Про линя» (Авт. Александр Каргин, реж. Даниил Зинченко)

По-моему, это подлинное открытие «Любимовки». Какой-то удивительно настоящий, прозрачный и чистый язык. И, между прочим, вполне легко освобождаемый от той самой обсцентной лексики, которая для данного текста, по моему мнению, не является формообразующей.

Для меня было очень трогательно узнать в персонажах мою деревенскую родню, людей, к которым не так уж часто я выбираюсь. Не могу удержаться: вот где правда жизни. И правду эту автор, Александр Каргин, очень точно передал.

Очень своеобразно эта читка была срежиссирована, очень интересно звучал текст, особенно там, где это было сделано в стиле, напоминающем молитву.

Когда было — в конце — про птичек колибри, я это не как перемещение души персонажа в рай понял, а как его воспоминания из детства о зависающих над цветами бабочках рода Macroglossum (Scopoli, 1777) из семейства Sphingidae. Они очень похожи на колибри, и когда мне вдруг рассказывают о том, что видели колибри над цветами на подмосковной даче, то сразу понимаю, о чём речь… Так что прошу прощения за приземлённость, за буквальность восприятия.

 

«Лес на горе печали» (Авт. Елена Шабалина, реж. Регина Саттарова)

Когда началось обсуждение этой пьесы после читки, я понял, что ошибся, полагая, что речь идёт об одной заповедной горе на одной великой реке. Но оказалось, что и гора не та, и река не та, хотя тоже и гора, и река.

Могу здесь повторить примерно то, что говорил на обсуждении: послойное «докапывание» автора до сути событий и «содержимого» персонажей.

 

«12 монологов Гамлета» (Авт. Даниил Стрелецкий, реж. Дмитрий Фиалковский)

Сам по себе текст этой читки довольно любопытен. Помимо фрагментов из самих монологов, точнее, в основном из «Быть или не быть», помимо его дословного компьютерного перевода, там были не то две интермедии, не то два отступления: притча о персонаже во фраке и «слезница» (так этот жанр прошения назывался в старину) от артистов массовых сцен, впрочем, мне не совсем было ясно, кому адресованной.

Очень остроумно смонтированы появлявшиеся на экране кадры, казалось бы, несовместимые по жанру и стилистике. Вот он, вот он — контрапункт!

А что касается собственно качества читки… Я ведь во время обсуждения не случайно спросил, были ли это профессиональные артисты.

Я никогда не говорил, не говорю и, надеюсь, не скажу в подобных случаях: «Так нельзя!» Более того, мой принцип: «Художнику можно всё». Художник сам решает, что и как должно быть. Но только если он на самом деле художник.

А тут решить-то как изящно можно было: задействовать чтецов, отталкиваясь от сцены появления бродячих артистов с «Мышеловкой». Что, разве присутствие артистов в читке не могло быть каким-то продолжением именно «Мышеловки», попавшей в наше время и в наше пространство? А вот и не получилось ничего путного из того, что с чтецами, у чтецов происходило: подурачились — и всё. И с банками пива, почти брошенными в зал, как-то очень приземлёно, даже грязновато вышло.

Возможно, на мои впечатления повлияло что-то моё, дорогое мне, мой «Гамлет».

Дорогой мне с той поры, когда я несколько, пусть и немного, разных переводов прочёл: маленький ещё был, семиклассник, кажется. С той поры, когда летом 1964-го, очень странного года, будучи в тогдашнем Ленинграде, несколько раз в огромном кинотеатре «Великан» посмотрел тогда только что вышедший на экран фильм с Иннокентием Смоктуновским в главной роли.

А «Гамлет» на «Таганке»? И это дорого мне, как трагическое воспоминание. Помню, как я собирался — впервые — на это спектакль летом 1980-го, надеялся прорваться, полагаясь на то, что Москва опустела и зрителей могло бы быть не так уж и много… И вдруг узнал, что этот спектакль отменён…И не только этот, а навсегда…

«Гамлет=Высоцкий». Говорят, что это Любимов знак равенства — не буквально, не так, как я написал — между этими двумя именами поставил. Но не «Гамлета» ли имел в виду мой незабвенный друг Валерий Золотухин, когда сказал мне: «Петя, если роль играл один, то это совсем не значит, что её не имеет права играть другой»? Дело в том, что сохранились программки спектакля «Гамлет», где напротив имени принца рядом с фамилией «Высоцкий» стояла фамилия «Золотухин», но при ней ни на одном спектакле галочки карандашом никогда не было…

Не могу не согласиться с Михаилом Угаровым в том, что стилистика читок на «Любимовке» не предполагает использования реквизита (а тут были какие-то гигантские резиновые игрушки и много чего ещё). Похоже, что и двигательная активность чтецов во время этих читок тоже неуместна.

Вдруг вспомнил, из одного культового фильма: «А не замахнуться ли нам на Вильяма, понимаете ли, нашего Шекспира?» Вот и замахнулись…

Не знаю, кем, не знаю, как это будет делаться, но нужно, чтобы читками не были погублены тексты, не лишённые явных литературных и/или драматургических достоинств.

А вот кому браво, так это аккордеонисту: за ветер Эльсинора, за дыхание принца…

 

 

Текстогенератор «Дальние родственники» (Авт. Елена Демидова, реж. Андрей Стадников)

Жалею, что не смог быть на обсуждении: вынужден был быстро уехать. Могу сказать, что мне было интересно. Обратил внимание на несовпадение звучащего текста и текста, проецируемого на задник: так и должно быть? К своему удивлению, видел и задремавших, и заснувших.

 

«Едва уловимые мстители…» (Авт. Александр Савуха, реж. Александр Кудряшов)

Воистину деньги правят людьми. Так что пусть, пусть останутся в пьесе эти две денежные купюры! Они очень кстати. И как колоритные персонажи очень интересны, и композиционно нужны: на их приключения как бы нанизывается всё остальное, что в пьесе происходит.

И человеческие персонажи любопытны. Жаль, не было в этот раз среди зрителей того, который у нас по бомжам специалист. Эх, вот где бы мы ему отпор дали!

Но ставить-то как? Возможно, будет нужен на сцене (или за сценой) персонаж-автор. А иначе кто ещё с такими ремарками справится?

 

«Рождество» (Авт. Антон Лоскутов, реж. Сергей Чехов)

Загадочный, таинственный сочинитель из дальнего Подмосковья. Не у меня одного есть предположение о том, что он мог быть в зале. И даже предположение о том, кто это был… Но пусть это останется секретом и автора, и тех, кто догадывается…

А вот сам текст… Снова позволю себе нарушение, касающееся грамматической превосходной степени: литературнейший. И вот ведь ещё что: не я один заметил, что пьеса этим текстом перегружена, артистам не вздохнуть, а зрителям тоже не перевести дух. И — простите, я снова в роли доносчика — я видел во время этой читки задремавших…

 

«Перемать» (Авт. Аня Кизикова, реж. Мачей Виктор)

Изумительный пример соединения собственно вербатима с квазивербатимом (термин мой — П.К.): это когда вербатим имитируется. Обилие, изобилие того, что в недавние времена называли сквернословием. Я — не против, мне было даже забавно, что сии словеса вышли из-под пера совсем юной и очень респектабельной сочинительницы. И ещё мне показалось, что весьма жестковата (во всех смыслах этого слова) упоминавшаяся школа, к которой принадлежит автор «Перемати». По крайней мере, некоторые реплики во время обсуждения подтолкнули меня к этому предположению. (Очень жалею, что минувшей зимой не смог выкроить хотя бы немного времени для того, чтобы побывать хотя бы на одном из гастрольных спектаклей театра знаменитого мэтра, тем более, что уже очень давно слышу восторженное: «Коляда! Коляда!» И с ужасом признаюсь в том, что ни по одной из пьес Коляды… ни одного спектакля… ни в одном театре… до сей поры… не видел!..)

Теперь о персонажах. По-моему, все они — трагические. Особенно главная… нет, не героиня. Не знаю даже, как бы это сказать... А вот как: персонажиха. Как же она антипатична! Изумительный пример терминальной дезинтеллектуализации (мои два словца, очень не понравившиеся одному из моих давних интервьюеров). Про такое прежде говорили так: «Птичьи мозги».

И я не согласен с тем, что «это всё со временем пройдёт». Нет, да простите меня за речевую вольность: «Финиш! Капут!» Уже в самом начале, на границе между юностью и молодостью — конец! Это тот образ жизни… да нет, не жизни — существования, который, как татуировка, никогда не вытравится.

 

«Красная комната» (Авт. Олег Михайлов, реж. Екатерина Корабельник)

Как хорошо начиналось… Настоящая стихия сельской жизни и сочного народного языка. И детектив с хитросплетениями взаимосвязей и взаимозависимостей персонажей, у каждого и каждой по «скелету в комоде», а то даже и не по одному. И этого бы было достаточно, а тут ещё и мистика какая-то с той самой красной комнатой в глубине страшной пещеры.

Конечно, в начальных авторских ремарках было про то, что «никто не выжил». Но я так и не понял, а с «поляком» что сделалось? Он, вроде бы, отомстил, а сам что, тоже «тю-тю»?

Понимаю, что автору виднее, что да как должно быть, кого миловать, кого уморить. Но финал, по-моему, получился весьма поспешным. А вот если бы Сабинин с «поляком» и высвобожденным из пещеры сыном (случайно удрал от злодея, а в кармане у него ещё один мобильный был) в поезде уезжали, да ещё без трёх выстрелов, чем не логичный финал?

 

«Всё спокойно» (Авт. Ольга Малышева, реж. Дмитрий Акриш)

Всё кругом рушится или вот-вот рухнет, а юные персонажи спокойны и предприимчивы: для них дело привычное, когда кругом случается то одно, то другое. И здесь я тоже вспомнил про «саспенс», но тут он — с улыбкой.

Что стоило бы сделать, если это будет ставиться на русском языке? Ни в коем случае не изымать фразы на казахском, но обязательно, как бы вполголоса, повторять их по-русски.

Хочется похвалить и режиссёра, и артистов, которые были заняты в этой читке. Я, может быть, во время обсуждения сказал им что-то восторженно-пафосное, но это вырвалось само собой. Прошу за это прощения.

 

«Родной» (Авт. Дима Соколов, реж. Александр Вартанов)

Очень интересный текст с точки зрения лексики и фразеологии. Не могу не согласиться с мнением, которое было высказано по поводу того, что главный персонаж, так и хочется сказать, используя подзабытый термин, является «типичным героем». Да, подобные персонажи встречаются в жизни, возможно, не очень часто, не очень массово, но этот — такое очевидное явление, такой очевидный субъект нашего времени…

Вызывает ли он сочувствие? Вызывает ли он осуждение? Тут, вероятно, возможно самое разное к этому персонажу отношение. И именно то, что Александр Горчилин (артист замечательный, я видел несколько его работ на сцене «Гоголь-Центра») не раскрашивает этот персонаж ни «плюсом», ни «минусом», даёт зрителю возможность составить своё, собственное впечатление об этом персонаже.

Интересно вот что: а как на сцене представить прогулку главного персонажа по задворкам больницы мимо помоек за покупками? Мне говорят: «Это дело режиссёра». Но мне кажется, что это может стать рассказом самого персонажа в виде монолога. По-моему, это логичнее, чем экран или что-то вроде того.

Нужно ставить!

 

«Женщины и дети» (Авт. Екатерина Бондаренко, реж. Полина Стружкова)

Мне показалось, что это коллаж: в структуре текста присутствуют стилистически разные фрагменты, даже письмо, кстати, возможно, имеющее в своей основе какой-то подлинный текст.

Не очень согласен с тем, что «главная героиня» в смятении, в состоянии неуверенности отсчитывает свои движения (это там, где про кухню). По-моему, напротив: делает всё как всегда, уверенно, не задумываясь. И остальное у неё и с ней происходит тоже чётко.

Интересна конфигурация персонажей: сразу три поколения женщин, а в четвёртом — внук. Где-то ещё мелькает некий отец этого мальчика.

И есть няня. По-моему, именно этот персонаж может оказаться самым интересным для режиссёра: кто эта няня, благодетельница, стремящаяся уберечь своего воспитанника «от джина», или злодейка, обращающая его в чужую для семьи веру?..

 

 

Послесловие

До недавнего времени для себя различал в искусстве три вида вдохновений творчества: через сердце, через голову и через усидчивость. После читок «Любимовки-2017» стал различать четвёртый вид: через «ниже пояса», но не в худшем, не в обиходном смысле этого неразделимого словосочетания, а просто в том смысле, какими частями человеческого организма такой вид творчества вдохновлён. Вспомнил горестные и язвительные слова, атрибутируемые Корнею Чуковскому: «Все живут зоологией и физиологией — ходят по улицам желудки и половые органы и притворяются людьми».

Но моё отношение к этому четвёртому виду вдохновения отнюдь не горестное и не язвительное. Напротив, то, что именно эта сфера человеческого существования привлекает такое пристальное внимание современных авторов, я считаю не только оправданным, но и необходимым для теперешней драматургии. Почему? Потому что именно плотское составляет «круг интересов» значительной части нынешнего нашего населения, потому что иногда не только в творчестве, но и в самой жизни то самое «через сердце» и даже «через голову» или оттеснено куда-то на задворки чувств и сознания, или даже совсем вытеснено.

Сказать, что персонажи пьес, представленных на «Любимовке-2017», однообразны, разумеется, было бы несправедливо. Но то, что определённый вид персонажей преобладает, очевидно: молодые, очень молодые, иногда совсем юные, а то и просто подростки. В голове — без рассуждений о смысле жизни, о предназначении человека, без вечных вопросов про «что делать» и про «кто виноват». В общем, «без царя в голове». А в сердце — без глубоких, развитых чувств. И с языком, богатство которого исчерпывается обилием пейоративной и так называемой «ненормативной» лексики.

Кстати, о лексике. Есть такое понятие: «языковая личность». Тем, как человек говорит и мыслит, какие слова, соответствующие определённому кругу чувств и понятий, знает, определяется то, как он в соответствии с этими чувствами и понятиями поступает. Иначе говоря, образом мыслей языковой личности определяется образ её действий, образ её жизни. И, если вспомнить подзабытое слово «сквернословие», то ему вполне могут сопутствовать слова «скверночувствие» и «скверномыслие». А тут уже и до «сквернодействия» недалеко, в том числе до сквернодействия персонажей драматургии. Один Богдан в «Убийстве» чего стоит…

Нет, ещё раз подчеркну, я совсем не против. Пусть это будет. Пусть будет именно так, раз это — жизненная правда. Пусть будет таким язык персонажей. Пусть будет таким язык самих драматургов — тех из сочинителей, которым этот язык нравится и для пьес которых этот язык является формообразующим.

Пусть будут такими сами персонажи, носители такого языка. Но мысленно я увидел других персонажей, с другим языком, других «языковых личностей». Не могу сказать и не скажу: «много других». Нет, немного. Но важных, весомых, интересных, не обязательно «правильных» и/или «несгибаемых». Не обязательно героических. Нет, так и хочется сказать, обычных. Не плохих и не хороших. И тех, кто может от самого возвышенного скатиться до самой низости. И тех, кто из самого низкого, самого низменного падения способны возвыситься до подвига. (Да, здесь у меня получилось как-то уж очень пафосно, согласен. Валерий Золотухин иногда — в разговоре — даже останавливал меня: «Петя, без пафоса!» А я отвечал ему: «Без пафоса я не Петя!»)

И очень боюсь слова «тема». Вспоминаю, как это слово было любимо и солидными литературоведами, и простыми преподавателями литературы лет шестьдесят, даже пятьдесят, назад. И ещё любимо было тогда слово «идея» Как про какое произведение — поэтическое ли, прозаическое ли, драматургическое ли — так сразу: «Тема и идея этого произведения…» И понеслось. По косточкам. У меня в ответ на это — про себя — было такое: «Тэма и идэя».

А тема-то одна — человеческие отношения.

Фото: Наталия Времячкина и Юрий Коротецкий