Интервью с Анастасией Букреевой

 

С драматургом Анастасией Букреевой мы поговорили не только о фестивале и о ее пьесе, но о сострадании и любви в российском обществе, политике, феминизме, а также разнице между Москвой и северной столицей.

 

Ваши пьесы были представлены на «Любимовке» в разных вариациях сначала в категории «Особо отмеченные отборщиками» в 2014 и 2015 годах, а затем дважды в основной программе. Какие ощущения от фестиваля в этом году?

 

На фестиваль я приехала во второй раз    в 2016 в основной программе была моя пьеса «Про дождь». Сейчас мне гораздо спокойнее. Я уже знаю, что такое фестиваль «Любимовка» и чего от него ожидать. До этого было страшновато, поскольку «Любимовка» – мечта любого драматурга.

 

В этом году вас что-то приятно удивило или не понравилось?

 

Мне сложно ответить на этот вопрос, поскольку я рефлексирую позже. То, что остается от «Любимовки», остается со мной в течение следующего года.

 

Чем же отличается «Любимовка» от других подобных фестивалей?

 

Все, кого я знаю, мечтают попасть сюда в силу различных факторов. Во-первых, здесь прекрасные организаторы. И, конечно, здесь проходят такие обсуждения, которые не похожи ни на что другое. Есть уже даже определенный, любимовский формат, ставший своего рода легендой. Чувствую какую-ту эйфорию на этом фестивале. Если ты приезжаешь в хмурый день, то ты все равно понимаешь, что тебя ожидает любовь. Это есть и на других  фестивалях. «Любимовка» же стоит особняком с точки зрения независимости и свободы. Я стараюсь конкурсы и фестивали не сравнивать. Они как люди – живой организм. Я не представляю своей жизни без «Омской лаборатории», без конкурса «Первая читка» и «Любимовки».

 

Понравилась ли читка вашей пьесы?

 

У меня есть видение, как это должно быть поставлено. Что касается читки, то я предпочитаю слушать мой текст отстраненно.

 

 

Было ли взаимодействие с режиссером и актерами?

 

Это было без меня. Но нас представили друг другу. Насколько я знаю, есть два типа отношений между драматургом и режиссером. Первый тип предполагает тесное взаимодействие, а второй – его отсутствие, так как режиссер хочет оставить какое-то чистое поле для себя, без влияния. У нас был второй случай. Это не хорошо и не плохо. Пьеса – самостоятельная, живая единица, и я не считаю, что у меня есть право вмешиваться. Но если я вижу, что весь смысл изменен, то встану и скажу: «Ребята, ну вы даете!» Читка – довольно отстраненная форма театрального представления, поэтому в данном случае у меня не было претензий.

 

Мне показалось, что вы были удивлены или даже смущены от реакции на читку во время обсуждения.

 

Приятно удивлена. Я не ожидала, что пьесу можно повернуть в такое количество сторон. Это хорошо! Счастье, когда твою пьесу могут интерпретировать по-разному, но у меня была своя линия, своя интерпретация.

 

Так о чем все-таки пьеса? Этот вопрос вызвал споры: кто-то говорил о проблемах мальчика-аутиста, кто-то о...

 

Я не скажу.

 

Вы всегда не говорите?

 

Нет, только в данном случае.

 

Какова история создания пьесы? Насколько реальны ваши персонажи?

 

Года два назад я проснулась с названием, а потом пьеса начала сама по себе собираться. История Лизы абсолютно реальна. Она жила в переходе. Кто-то из моих знакомых взял у нее интервью, в котором она рассказала, что ждет в переходе сына, которого очень много лет назад потеряла. Когда я услышала эту историю, то она произвела на меня глобальное впечатление. Это был серьезный толчок в написании пьесы.

 

А остальные персонажи?

 

Собирательные. Я много наблюдала. Что-то взяла от брата, что-то от его друзей.  

 

Молчание в пьесе главного героя — это протест?

 

Да. Идет девальвация слова, понятий. Все вокруг — ложь.

 

Вас не удивила реакция публики на то, что Мот решил приютить у себя бомжиху. Да, это странно, но я понимаю его. Мот просто выражает таким образом сострадание, а им странна жалость.

 

Это очень интересная мысль. Мне кажется, что сейчас любое проявление искренности и доброты кажется странным. Люди не верят в это. Не верят и в слова, хотя они могут быть абсолютно правдивыми.

 

У вас есть ощущение, что в нашем обществе существует гигантский недостаток жалости, сострадания и любви?

 

Я бы хотела сказать «да», потому что это бы звучало драматично, но я встречаю много людей, которые без всяких задних мыслей помогают другим. Когда я сама как-то начала этим заниматься, у меня возник вопрос: «А зачем  я это делаю? Просто хочу быть хорошей?» Вот этой чистоты у меня не было. Сейчас понимаю, что это возможно, и даже я могу так делать. На мой взгляд, люди живут либо от любви, либо от страха. Люди, которых я вижу у нас стране, живут от страха.

 

Страх перед чем?

 

Перед всем. Страх перед своей жизнью, перед политикой. Мы не улыбаемся, хамим в общественном транспорте. Но мне кажется, что те люди, которые хамят в автобусе, могут в то же самое время побежать спасать кого-то в горящем доме.

 

Это недавняя история или процесс какой-то?

 

Это постоянно было, сколько себя помню. Мы не живем в аду, но и в раю тоже мы не живем.

 

Почему вы решили начать писать?

 

Я пишу с 8 лет. В детстве просто создавала своей параллельный мир и уходила в него. Объяснить, почему я решила начать писать, логически трудно.

 

Событие какое-то сподвигло?

 

Нет.

 

А драматургией когда занялись?

 

В 2013 году. Моя первая пьеса про мальчика-аутиста была написана довольно неловко, потому что я вообще не знала, что есть законы драматургии. Я прочитала пару пьес у Чехова и у Шекспира и подумала: «А почему бы и нет». Написала и отправила на три конкурса, а потом просто забыла. Через какое-то время  получила сообщение от Омской лаборатории драматургии. Они написали, что моя пьеса прошла в шорт- лист. Я подумала, что они пошутили. Я ничего о них не знала. В итоге я приехала в рай. И с этого все началось. Там же я познакомилась с моим мастером Натальей Скороход, у которой я училась впоследствии в магистратуре.

 

Женщинам-драматургам легко в профессии?

 

Мужчины-драматурги говорят, что происходит безобразие — слишком много женщин появилось. Женщин просто больше по статистике. Мне кажется, что в этой профессии пол не важен. Драматургов объединяет внутренняя организация, а она у нас несколько нервная. Даже если человек спокоен, он внутри без кожи. Если не будет нервозности внутри, то человек не сможет писать. Меня может долгое время не отпускать какая-та небольшая сцена в метро. Я буду об этом думать всю неделю и даже не спать, но иначе ты не сможешь писать. Ты пишешь от боли. Драматурги получают эти травмы практически каждый день, а для того, чтобы излечиться, они выносят это, описывают мир.

 

А если не в драматургии? В каждодневной жизни? Чувствуешь дискриминацию?

 

Нет. В Питере между женщиной и мужчиной разницы практически нет.

 

Как вы относитесь к феминитивам?

 

Мне очень не нравится это. Я не хочу быть «драматургиней». Это как докторша или врачиха – неприятно звучит.

 

Москва или Питер?

 

Москва, потому что я ее люблю.

 

Санкт-Петербург — красивый же город!

 

Красивый, но жить нужно не в нем.

 

Там менее комфортно?

 

Он тебя поглощает эмоционально. Я однажды видела любопытный сон про ночной Питер. Светило солнце, но это не была белая ночь. Нева была серебряной. Не было никого. Мне было понятно, что это какой-то призрачный образ Петербурга. Вот этот город, когда он без людей, прекрасен. Я влюблена в Питер в 5-6 утра в воскресенье. Людей нет, и город прекрасен. Но это не значит, что я не люблю людей. Это город их не любит.

 

Люди насколько отличаются от москвичей?

 

Они более пассивные. Они менее жизнерадостные, потому что солнца мало. Там хорошо творить полгода-год. Мой любимый город — Лондон. Там меня погладят по голове, что бы ни случилось. В Питере такого нет. Он тебя как бы проверяет все время.

 

В пьесе есть отражение политической обстановки в стране и соответствующий персонаж — дед, собирающийся на восток Украины. Вы это сделали, чтобы не отключаться от политической обстановки и сводить все к психологии?

 

Во-первых, дедушка — настоящий персонаж, который ходит на митинги. Он живет в семье, в которой абсолютно другие политические взгляды. Дед считает, что Крым нужно оставить России, а семья — отдать Украине. Таких семей я знаю много. Я не делала акцент на политический момент. Дед хочет мира, на самом деле. Он хочет защищать людей. В один день он пойдет защищать братьев-славян, в другой – кого-то еще.

 

Но делает он это под влиянием телевизора. Он же сам в пьесе говорит: «Ты слышал, что разбомбили больницу».

 

Ему не важно, кто бомбит. Если сегодня одна сторона бомбит, то он пойдет против них, если другая, то пойдет против другой. Это ужасная ситуация. Дедушка у меня самый любимый персонаж, потому что он настолько отзывается к вселенской боли, что даже начинает говорить с мертвыми.

 

Планы на будущее? Будете ставить пьесу?

 

Стараюсь не обсуждать планы на будущее.

 

Думали уехать за границу?

 

Раньше да, теперь нет. Мне кажется, что русские не нужны ни там, ни здесь.

 

Кирилл Гуськов