Интервью с Марией Дудко

 

Дебютантка «Любимовки» Мария Дудко – выпускница Мельбурнского университета, художник и кинорежиссер. Она успела открыть свое выставочное пространство, снимает фильм и написала пьесу.

Маша, ты на «Любимовке» первый раз, поэтому особенно интересно узнать о твоих источниках вдохновения и решении заняться драматургией. Есть ли у тебя другие пьесы? А если нет, то как родилась идея написать первую?

Нет, пьес у меня до этого не было. Я занимаюсь кино и искусством, но, когда я начала писать, у меня был и есть документальный проект, который я снимаю как режиссер. Он про то, насколько документация истории влияет на ее исход, насколько сам процесс рассказывания истории уже исключает любую объективность. Героиня моего фильма долго сидела в тюрьме, ее осудили за очень громкое дело, но она считает, что если бы эта история не разыгрывалось в реальном времени в СМИ, то ей бы не вынесли виновный приговор. Важно, что это все происходило не в России, а в благополучной западной стране, в которой суд – это про объективность. Я очень долго думала про язык документального кино, в первую очередь, и о том, как работать с документальным материалом. Потому что это сейчас главный для меня вопрос – как мы подгоняем реальность под какие-то конструкты, которые у нас есть в сознании. Идеи просто сесть и написать пьесу у меня не было. Хотелось скорее отработать мои личные вопросы: как влияет современное состояние общества на театр и кино, верим ли мы по-прежнему традиционным правилам драматургии и монтажа, доверяем ли историям, рассказанным от лица одного автора?  

 

Эта пьеса во многом моя попытка понять, что такое монтаж, потому что монтаж – самая базовая единица любого текста, по которому будут что-то ставить. Когда я смотрю документальное кино или хожу на документальные пьесы, у меня постоянно происходит диссонанс с методом подачи материала и идеей о том, что документальное кино, собственно, стремится постоянно к некой «правде». Реальность сложнее драматургии. Этот текст – попытка выстроить другие отношения между зрителем и автором, не проводить зрителя через некую история, которую я рассказываю, исходя их тех правил драматургии, которые знаю.

 

Получается, эта пьеса могла рассматриваться как киносценарий?

Да, в ней много такого. Но мне, в первую очередь, интересно восприятие вот чего: очень часто всё то, что я смотрю и в театре, и в кино не учитывает медиа. А медиа изменяют нас —современный человек уже иначе воспринимает информацию. Мы все ежедневно складываем очень много истории, очень тесно взаимодействуем с потоками информации, которые раздроблены на десятки источников и экранов. Такое ощущение, что это должно фундаментально повлиять на язык кино и театра.

Ты сама говоришь, что это очень личная работа. Ты вкладываешь что-то свое, для себя разбираешься в теме. Многие драматурги на «Любимовке» рассказывали, что поначалу были не готовы делиться этим. Как ты решилась послать свою пьесу на фестиваль?

Мне было очень важно, чтобы этот текст прошел через восприятие другого человека, он для этого писался.


Ответила ли, в таком случае, читка на эти вопросы?

Читка и обсуждение очень сильно мне помогли. Конечно, реакции были очень разными. У меня была такая ситуация, что половина людей уловила некоторые моменты в пьесе, а другая половина — нет. Это было для меня неожиданностью.

Открой секрет: какие это важные моменты? Я вот заметила, что ты неспроста обращаешься к молодежным героям?

Мне кажется, что подростки органично впитывают этот новый язык восприятия реальности. Для меня этот язык уже чужой, поэтому интересно в нем поработать, я могу посмотреть на это все со стороны. Моя пьеса про видеоблоги, при этом у меня нет Инстаграма, и я стараюсь сводить свое взаимодействия с соцсетями до абсолютного минимума. Она еще и про гендерную идентичность. Гендер — супер-дробленная вещь, настоящая мозаика. Мне интересно, насколько фрагментированная гендерная идентичность ложится на нарративный поток интернета – они очень схожи. Одна из героев пьесы сталкивается с тем, что та степень свободы, которую она себе позволяет, становится поводом конфликта с семьей и одноклассниками. Она не справляется с этим, не выдерживает быть одной против всех. Тут важно, что ее собственный отец не понимает, почему она стремится к независимости любой ценой. Она говорит на новом языке, он – на старом.


Раз ты говоришь про написание пьесы. Расскажи, как родилась пьеса. Это сложно отрефлексировать, конечно. Но может какая-нибудь история вошла в сюжет. Пьеса вообще документальна или это придуманная история?


Это абсолютная придуманная история. Хотя на меня очень повлияла история с Катей и Денисом – псковскими школьниками, которые открыли стрельбу по полицейским, приехавшим по вызову матери одного из подростков – степень непонимания окружающих их взрослых того, что с ними происходило. Они вели свою трансляцию в Персикопе несколько часов, ожидая, что кто-то с ними просто поговорит.

 

Знаешь, я сидела рядом с тобой на читке и, даже не зная как ты выглядишь, сразу поняла, что ты драматург! Ты так волновалась: теребила кольца, пила воду, заламывала руки.

 

Да, я очень волновалась! Банальным будет сказать, что когда ты пишешь, это внутренний диалог одной половины твоего мозга с другой. А когда ты слышишь, как текст читают актёры, это, конечно, совсем иное. Я специально пьесу не перечитывала с момента написания, чтобы посмотреть на неё со стороны. И получила колоссальное удовольствие.

 

Было ли у тебя такое, что в момент прочтения поднялись другие смыслы пьесы? У героев появились новые незнакомые черты?

 

Герои стали живыми. Я, да, на читке увидела что-то, что не видела во время написания пьесы. На обсуждении тоже были важные комментарии, когда тебе раскладывают по полочкам: вот это и вот это вот так. И ты думаешь: я этого даже не заметил. Класс – значит все получилось.


Зина Кравченко