Интервью с Сергеем Чеховым

 

На «Любимовке-2017» Сергей Чехов поставил читку пьесы Антона Лоскутова «Рождество». Мы поговорили с Сергеем о ритме пьесы, сновиденческой логике, реакции зрителей и новой условности.

 

Сергей, как вы и эта пьеса нашли друг друга?

 

Ее прислал мне Миша Дурненков, и она мне сразу понравилась, потом предложили ставить другую пьесу, и я даже немного поборолся за «Рождество». Нарратив не очевиден, явная сновиденческая логика, или логика измененного сознания –  это то, что меня сейчас интересует, и это присутствует в пьесе. В этом тексте сюрреалистичная и местами абсурдная форма базируется на реальной истории – автор прекрасно понимает, кто кого убил и кто с кем в каких отношениях, однако не рассказывает это последовательно, а начинает нас дезориентировать, прячет это за беспрерывным потоком сознания главного героя. Да и сама тема границ между сном и явью, то, что мы воспринимаем сейчас – реальность это или нет – эта тема для меня на данном этапе очень интересна. Крутая пьеса, я бы поставил!

 

Когда я читала текст пьесы, ее ритм показался мне неспешным, лирическим, медитативным. Вы задали читке стремительный, тревожный ритм,

главный герой будто все время бежит и задыхается от бега. Почему так?

 

Главный герой узнает, что вышел из тюрьмы убийца его сестры. Его внутренний темпоритм очень жесткий, но внешне, как мы понимаем из того же текста, он просто стоит, например, возле стальной чеканки, висящей на стене, и бездействует. А внутри героя происходят мощнейшие процессы, и они реализуются автором через саму природу текста – через поток помутненного сознания. Это нарколепсия: он же с понедельника по субботу не спит вообще, а спит только один день в неделю. И те образы, которые мелькают у него в голове – мелькают очень быстро, сменяют друг друга, и в этом тексте он пытается их фиксировать так, как успевает их фиксировать. Поэтому местами возникает ощущение несвязной речи, когда начинает нагромождаться огромное количество образов, поскольку происходит это с той же скоростью, с которой  эти образы проносятся у него в сознании.

 

Интересно, что зрители в зале смеялись в самых трагичных моментах пьесы: когда герой перечисляет свои убийства в начале пьесы, зрители еще не знают, что они вымышленные, но смеются. Вы планировали такую реакцию?

 

Я не ожидал, что люди вообще будут смеяться. Я удивился. Любая зрительская реакция – правильная, значит, так сделано, если такая реакция. Это нормально для человека, мы постоянно смеемся либо над тем, что не понимаем, либо над тем, что является для нас слишком страшным или слишком сложным, надо всем, с чем нам еще придется как-то работать. Вообще текст остроумно написан.

 

Автор пьесы не присутствовал ни на репетициях, ни на читке. Вам это помогло или наоборот остались какие-то моменты, которые вы бы хотели

проработать вместе с ним?

 

Он написал мне подробную разъяснительную записку, так что его присутствие было не обязательно. Я считаю, что главная задача режиссера во время работы над читкой не успеть интерпретировать. Я читаю текст, пытаюсь разобраться, что автор написал. Задача – считать ритмы, заложенные в тексте, считать коннотации, не успеть начать это играть, не успеть начать это режиссерски и актерски интерпретировать, а представить текст по возможности так, как он написан.

 

Вы были на двух предыдущих «Любимовках». Что нового открыли для себя в этом году?

 

Много хорошего и интересного происходит. Я в этом году чаще присутствую на читках и нахожусь внутри процесса, и это действительно важный, нужный и крутой процесс – я в этом убеждаюсь с каждым годом. Мне приглянулось несколько текстов, которые я буду предлагать театрам для постановок, например, «Карась», «Кодекс курильщика», «Сережа очень тупой», то же «Рождество».

 

Вы почувствовали, что как-то изменилась тематика пьес?

 

Всегда немного меняется направление – два года назад было много постапокалептических тем, в прошлом году – коммуникативных драм. В этом году много игр с жанром, визуальных историй. Но, что особенно для меня ценно, многие тексты направлены в сторону исследования природы неизвестного, природы темноты, опасности, которую невозможно артикулировать. Это в большей степени находится сейчас в сфере моих интересов.

 

Какие книги, фильмы, люди сформировали ваш творческий мир?

 

Они постоянно появляются – все новые и новые. Если говорить про мастеров, то у меня их как минимум два: Сергей Афанасьев, который дал мне базу, школу, так сказать, а у второго я проучился только полгода – это Борис Юхананов. За это время он серьезно поменял мое отношение к театральному процессу – я бы не сказал, что могу называть себя его учеником, потому что уже год не занимаюсь в мастерской, но здорово то, что у него получается дать такое знание, или даже направление, внутри которого ты развиваешься далее сообразно своей природе. Борис Юрьевич сформулировал для меня необходимость искать абсолютно новый способ взаимодействия театра и зрителя, взаимодействия актеров внутри спектакля, искать новую условность.

Если говорить про то, что такое «новая условность»  для меня – то она, разумеется, вовсе не новая. Необходимо думать о том, каким образом вовлекать зрителя в тело спектакля, в течение времени внутри него, а не оставлять его пассивным созерцателем. И я говорю не про иммерсивность – не физическое вовлечение, хотя и это возможный путь. Я говорю про совпадение на уровне ритмов, про возможность сделать зрителя, пусть не активным, но все же соучастником процесса. Но занимаются этим в нашем театре, особенно за пределами столицы, крайне редко. Театр – древнейшее искусство, он появился из культа поклонения Дионису, и это связано с ритмами, с пульсациями, с первобытными проявлениями, с обрядом и ритуалом. Об этом важно помнить.

Конечно, психологический театр сегодня требует серьезного переосмысления – об этом все говорят уже много лет. Но происходит оно у нас довольно медленно.

 

Екатерина Зорина