Интервью с Евгением Казачковым

 

С арт-директором «Любимовки» мы поговорили о новом партнере фестиваля – «Варочном цехе», взаимодействии театра с частным капиталом и об условиях существования театров в Америке.

 

Евгений, что такое вы сказали «Варочному цеху», после чего они решили поддержать именно «Любимовку»?

 

Я сам из Мытищ и следил за развитием бренда «Варочный цех» и базы, на которой он появился.

Недавно я, Миша Дурненков, Дима Волкострелов, Валера Печейкин участвовали в проекте «Варочного цеха», который курировал Павел Михайлов. Он назывался «Сточные годы», и был на пересечении театра и современного искусства: мы писали пьесы для выставок, и потом эти пьесы читались в антураже конкретных произведений искусства в Мытищах, в Варочном цехе, когда он был не только брэндом, но и площадкой. Часть пивоваренного завода – три этажа – были отданы под выставочное пространство для современного искусства. Мои знакомые участвовали в других проектах «Варочного цеха».

Потом я связался с руководством «Варочного цеха», чтобы узнать, не хотят ли они поддержать театр. Нас позвали на встречу.

 

Давно это было?

 

12 января 2017 года. Мы поделились нашими масштабными планами и предложили партнёрство. Нам ответили: «Очень интересно, сделайте нам презентацию и смету». Мы всё сделали, нам сказали: «Всё это здорово, но в этом году таких денег просто нет. Зато есть другие, поменьше. Что вы можете с ними сделать? Мы хотим вам их отдать». И мы предложили идею гранта на постановку одной из пьес Любимовки-2017, которую выберет сам «Варочный цех». Нам ответили: «Давайте».

Но мы же понимаем, что театры не возьмут просто так пьесу, потому что она хорошая и есть деньги. У каждого театра – свой интерес, запрос на пьесу, на коллектив, на количество актеров. И мы поговорили с рядом театров, спросили: «Если бы вам дали деньги и пьесу, какая это должна была бы быть пьеса, кто должен был бы быть режиссером, на сколько актеров?» Мы учитывали это в подборе команд к определенным пьесам на «Любимовке».

 

Имея в виду перспективу получения гранта «Варочного цеха»?

 

Да, если нам скажут: «Вот, это хорошая пьеса, давайте ей дадим» – это одно. А так мы уже знаем, где она может идти, и театр уже кивнул, что, если всё получится, то он не против. Конечно, это никого ни к чему не обязывает, это просто дополнительный пиар друг другу, ситуация, где все выигрывают. Единственное, мы обязаны гарантировать, что премьера должна состояться в этом сезоне, в идеале – не позже января.

В общем, мы приложили к этому много усилий и очень рады, что это происходит. Если всё пройдёт хорошо, то мы, надеюсь, в дальнейшем расширим наше сотрудничество с «Варочным цехом».

 

То есть в ближайшие годы следует ожидать новых проектов «Любимовки» и «Варочного цеха»?

 

Мы очень надеемся и хотим. Наша программа минимум – помочь большему количеству пьес «Любимовки» воплотиться на сцене. Есть и более масштабные планы, но я пока не хочу озвучивать их публично.

 

Евгений, то, о чем вы говорите – пример общественной поддержки и меценатской поддержки.

 

И в каком-то смысле рекламной поддержки спонсора. Этих форм взаимодействия с коммерческими, благотворительными и общественными структурами очень много. К примеру, в Чикаго есть театр, который называется Private Bank Theatre, они делают разные крутые вещи, например, привозят спектакли на гастроли из Нью-Йорка. И слава тебе, Господи, что некий Private Bank спонсирует этот театр, никого не смущает такое название театра, люди идут всё равно не на Private Bank, а на конкретный спектакль, а банк улучшает свою карму и репутацию. И это нормальная культура, к которой мы можем и должны двигаться. Я давно говорю, что частная инициатива в коммерческом и некоммерческом смысле может быть достаточна для поддержки культуры. Нам нужно строить параллельные структуры с государственными, потому что Россия – это не Европа, Россия – это Америка. Только в Америке говорят: «Как только мы возьмем деньги у государства, вы не представляете, какие у нас начнутся проблемы. Мы просто уже 100 лет назад это поняли и крутимся, как можем». За 100 лет они накачали мышцы, научились выживать, и это некая правда о состоянии общества и культуры. «Мы – те, кто может выжить. Мы делаем то, что нужно людям». Кому интересно – приходят и поддерживают. Там есть несколько условных «Любимовок». Я чувствую, что это опыт, релевантный нам.

Есть ещё английский опыт. В Англии другая ситуация, но театральный опыт, особенно связанный с современной драматургией, релевантен тому, чем занимается сама «Любимовка», тем социальным, культурным и творческим амбициям, которые здесь культивируются. Экономические формы существования тоже имеет смысл подмечать, раз мы занимаемся тем же самым.

И мы хотим попробовать новые формы функционирования театра, чтобы это в случае успеха послужило примером другим фестивалям, театрам и инициативным группам по всей России.

 

Евгений, вы говорите, что наша ситуация сопоставима с ситуацией в Америке. Однако там общий художественный уровень театров все-таки сильно ниже, чем у нас.

 

Это не совсем правда. Марина Давыдова писала статью, в которой говорила: «В США плохой театр, а в России великий театр, и он должен выживать только при государственной поддержке, потому что качество театра сигнализирует о состоянии интеллектуального сообщества». Так вот дело в том, что интеллектуальное сообщество в США, во-первых, численно больше, чем в России, потому что там больше людей в стране, больше университетов, и больше денег идет на науку и образование. Во-вторых, интеллектуальное сообщество в США выбрало своей главной ценностью независимость. И состояние театра в США адекватно отражает этот выбор.

Здоровая ситуация в театре определяется не только художественными критериями. Театр – общественная вещь, социальное явление, и оно говорит о состоянии общества и сообществ внутри него. Да, в Америке много театра коммерческого и дурацкого. Много любительского, много независимого. Очень мало репертуарного театра, они не могут позволить себе репертуарный театр, это дорого. Там, кажется, 4 таких театра на всю страну. Тем не менее, у них факультетов драматургии так много, что они сами не знают, зачем им столько драматургов. Каждый год выпускается огромное количество, причем именно театральных драматургов, не сценаристов. И у них есть большие театральные города: Нью-Йорк, Чикаго, Бостон, Балтимор и другие – это интеллектуальные центры.

Но для них важна мысль: «наш театр – независимый, и он существует, пока есть люди, которые хотят, чтобы этот театр существовал». Не пока государство определяет культурную программу и дает деньги, а пока есть люди, организации и сообщества, которые этим занимаются и этого хотят. Если применить такой подход в России, то в результате можно будет увидеть, что вырастет в естественных условиях – это и будет правдой и честным отражением состояния нашего театрального, культурного, интеллектуального сообщества.

А мы пока что существуем в состоянии перехода от одной правды к другой. Вот Александр Родионов, который раньше занимался «Любимовкой» и до сих пор является ее отборщиком, говорит: «Есть такая вещь, как народное творчество в самом широком смысле. Это то, что люди в любом случае делают и генерируют – и это и есть правда, а не то, что им спускают сверху по информационным или властным каналам».

То же самое происходит и на организационном, экономическом, общественном уровне – важно то, что люди делают сами, по внутреннему желанию, личной и коллективной инициативе. Сами находим на это средства, энергию, талант, силы и время. И это правда, реальность. Я хочу находить эту правду, минуя какие-то вертикальные схемы, минуя необходимость просить разрешения и ориентироваться на идеологические конструкты.

 

Как вы оцениваете сегодняшние перспективы общественной поддержки? В связи со всеми арестами [Юрия Итина, Алексея Малобродского, Нины Масляевой, Кирилла Серебренникова – Н.Ф.], судами, письмом Вырыпаева.

 

Письмо Вырыпаева – оно не о том, как общественно поддерживать, а о том, как не сотрудничать. Это немного другое.

 

Да, но это оборотная сторона медали. Если не сотрудничать с государством, то остается идти к частному капиталу.

 

Не обязательно. Мы живем в стране, в которой нет общественной жизни в нормальном виде. У нас есть представление о том, что такое «коммерческое» и о том, что такое «государственное». И о том, что такое «личная инициатива». Общественная жизнь состоит из сообществ, которые влияют на мир вокруг себя и складываются в общества. У нас общественная жизнь всегда или подменялась государственной, или подминалась государственной, или уничтожалась. У нас были всплески, например, волонтерского движения в конце нулевых – начале десятых. Это еще не общественная жизнь и не гражданское общество, но это уже шаги в ту сторону. Но потом сверху опомнились.

Хотя Россия при всем желании не сможет стать Северной Кореей. Может быть, с болью и с трудом, но рано или поздно люди поймут, что всё зависит от ни самих, что они всё делают сами.

И ещё важно понимать, что нет коммерческой деятельности, которая при этом не является культурной и общественной. И нет деятельности, которая чисто благотворительная или культурная и при этом не является в некоторой степени коммерческой. Правда – всё, что между этим. И оно всегда существует вместе. Даже когда ты пишешь пьесу, ты думаешь: «А для кого я ее пишу?» Ты не обязан, но если ты это делаешь, это не значит, что ты предал творчество. Ты в пространстве коммуникации и самореализации. Тут нет каких-то швов и градаций.

И ещё грядет блокчейн и криптовалюты, которые изменят и банковские структуры, и даже государственные институты, и само наше представление о том, что такое деньги и стоимость. Это случится быстрее, чем мы думаем. А театр не башня из слоновой кости, так что это отразится, в том числе, на финансировании театра.

 

Надежда Фролова