Интервью с Мариной Дадыченко, автором пьесы «Карась»

 

Марина – земная-неземная загадка. Хрупкая высокая девушка с бледной кожей и поразительными синими глазами. Она очень просто говорит, доброжелательно, при этом чувствуется в ней сила внутри – сложно объясняемое. С драматургом будто не из этого мира после читки мы поговорили о ее пьесе, героях, отношении к смерти и других вещах.

 

Марина, поздравляю, у вас такой успех после читки. Я знаю, что пьеса была уже до этого представлена.

 

Да, на одном фестивале.

 

Там она тоже успешно воспринималась?

 

Читка хорошо прошла. Там присутствовали элементы спектакля – карась-кукла с маской человека, которого они потрошили в итоге. Это было интересно.

 

Как вам интерпретация режиссера Марфы Горвиц? Вы же не знали, как она это поставит, предоставили ей полную свободу и гадали, для чего вышел мужчина-актер?

 

Очень хорошо. Я изначально закладывала, что карась – в какой-то мере «зеркало» Алёны, но на самом деле это и все персонажи, в том числе. И то, что режиссер карася вместе с Дариной связала, при том, что они в конце вместе показываются — это очень логичное решение, и это хорошо. Еще мне очень понравилось, как актер мгновенно переходил от роли веселого карася к Дарине. Мгновенное переключение!

 

Мне даже кажется, что как мужчина, он делал это гротескно, женщина бы так не сделала.

 

Да, прямо вот тик-так, мгновенно. Насчет женщины-мужчины не знаю, но актер Филипп Гуревич делал это профессионально. Меня впечатлило.

 

Знаю, что карась – это не просто рыба, а рыба, которую сложнее всего ловить.

 

Да ну, серьезно?

 

Вы не знали? Да, она до последнего борется, чтобы ее не поймали, она очень свободолюбивая, и ее очень сложно убивать. Вами именно карась был взят наугад?

 

Про карасей я не знала абсолютно ничего. Когда что-то придумываешь, половина того, что ты делаешь, если не больше — это работа подсознания. Когда долго создаешь текст, все равно в какой-то момент начинают подключаться новые темы, которые, в итоге, оказываются правильными, и я думаю, это тот самый случай. То есть знания о живучести карасей, видимо, каким-то образом встроились в то, что я написала. Я больше про Индию читала, чем про вид рыбы.

 

Вы были в Индии?

 

Нет, никогда. Меня просто впечатлило то, как у них соседствует купание людей и понятие о духовном очищении, от этой грязной воды. Мне показалось, что это очень созвучно тому, как мы живем. То есть… чтобы есть, нужно обязательно влезть в какую-то грязь – чешуя, потроха, вот это все.

 

Эта история автобиографична или есть прототипы персонажей?

 

Посыл автобиографичен – покупка карася. Звонок маме – тоже: я так делаю, рецепты, правда, не спрашиваю. Так, Дарина... Она сконструирована. Меня очень впечатляли эти истории про людей, которые питаются солнцем. Может быть, в каком-то мире это и возможно, но не на нашем уровне развития технологий. А Алёна... Вот здесь сложно сказать, она является кем-то средним между этими двумя персонажами – Катей и Дариной, и я с ней чувствую определенное родство. Может быть, потому что я чувствую отвращение, когда чищу рыбу. И понимаю: чтобы было, что поесть, нужно через это пройти.  

 

То есть ваш персонаж – это как раз мать, вы себя не ассоциируется с дочерью?

 

Дочь фактологически со мной ассоциируется, мать скорее по какому-то внутреннему ощущению.

 

Ваша первая пьеса связана как-то с нынешней? Вы сказали, что у вас там что-то не получилось.

 

Она очень странная просто, я боюсь, что это будет отвратительно смотреться на сцене. Там у меня почти все персонажи, кроме главных, гавкают и лают. И там был момент, застолье, и вот двое героев говорили на понятном человеческом языке, а все остальные лаяли. На сцене это невозможно будет смотреть. Поэтому я не стала ее никому показывать. Ну и плюс тогда еще вышла «Аномализа» Чарли Кауфмана. Там никто не лает, конечно, но прием использован похожий, с голосами.

 

Вы видите какие-то образы своих героев, у вас есть конкретные представления, как они должны выглядеть?

 

Я это в пьесе описала — кроме Кати. С Катей у меня проблемы. Я правда не знаю, как она выглядит. Хотя, может быть, она выглядит как я. Обычная симпатичная девушка, не приспособленная к жизни. Таких много, на самом деле.

 

Вы же жили в коммуналке?

Да, и я представляла коммуналку, в которой жила. С этими зелеными стенами на кухне... Она правда маленькая, это так радует – когда ты моешь пол, буквально за 15 минут всю квартиру можно помыть.

 

Вы много времени проводили с матерью? Ведь главная героиня, она очень за Алену цепляется.

 

Катя — она действительно цепляется, и она вспоминает эпизод из детства, который для нее выглядит как формула семейного тепла, эталонная ситуация. Для ее матери самое ужасное, что только может быть — та же самая ситуация. Мы с мамой нормально общаемся, хорошо. Просто я люблю жить одна, в принципе, и, когда я встречаюсь с родителями, понимаю, что если через две недели хочется разъехаться — это нормально. Очень мы разные.

 

Вы говорите на разных языках?

 

Они – сложившиеся личности, у них определенный образ жизни. Я немножко другого образа жизни придерживаюсь, очень люблю тишину.

 

У вас очень прослеживается тема смерти, и у многих людей возраста от 25 до 30 лет встает очень остро этот вопрос, когда ты меняешь свое отношение к ней.... В пьесе есть тема смерти как праздник, но для меня в конце это была скорее трагедия. И сама Дарина все-таки осознанно делает свой выбор?


Она приехала в страну, где смерть — это нормальное явление. Но у нее у самой этого понимания нет. Это знаешь, такое застывшее спокойствие, оно не от понимания, а от отсутствия осознания. Она приехала, и она пьет эту воду, но она же ей не подходит всё равно. В чем ее трагедия? В том, что она просто не туда свернула, не осталась там, где должна была быть. Она пошла искать культурный —  цивилизационный — ответ на смысл жизни, а его нет. Это утерянное время просто... Вся жизнь наперекосяк, она пытается вспомнить, что же она такого сделала в своей жизни, что было важно. И это сложно. Это все возвращается, в памяти, и ты уже ничего не можешь сделать. Есть только настоящее.

 

И ты не можешь остановить этот процесс уже.

 

Да, и ты не особенно на него влияешь, в общем. Я могу сейчас выйти, поскользнуться и все — меня нет.

 

Вы, Марина, боитесь смерти? Может быть, процесс написания пьесы как-то помог вам переосмыслить отношение к ней?

Мне даже не пьеса помогла, а события, которые были в моей жизни в прошлом году. Но я про них написала другую пьесу, которая, если пойдет все нормально, выйдет в свет. Дело в том, что умер человек, который жил рядом со мной некоторое время. Он не был мне ни родственником, никем. И я просто смотрела за всем этим процессом. Он никому не был нужен, абсолютно. На карточке у него осталось сорок тысяч рублей, с пенсии накопленных, которые он не тратил, пока жил. И это абсолютная бессмысленность. И я после этого как-то... Пыталась даже понять, зачем вот эти все вещи. То есть как бы не я умерла, но что с ними делать, если они останутся? Они же никому не нужны. Зачем?

 

Но для вас все-таки смерть – это? Что?

 

Это естественно. Просто естественно. Мне очень сложно рассуждать, потому что сейчас я уже другой человек, не тот, который написал эту пьесу. И я не могу вспомнить, что я думала о смерти на тот момент. Сейчас у меня другие взгляды, но то, что тема смерти меня интересовала давно — это безусловно. Я помню, когда первый раз с этим столкнулась. Мне было 13 лет, у меня умер дедушка. Мы опоздали на похороны, на все, но я помню, мы пришли на кладбище, и там был запах возле могилы. И у меня начались панические атаки, вплоть до совершеннолетия. Очень тяжело. В прошлом году мы приезжали к бабушке, и меня поразило, насколько в деревне смерть везде присутствует, она абсолютно бытовое явление. То есть постоянно в каком-то доме кто-то умирает, собака воет ночью. Я не очень верю во все эти приметы, но постоянный вой действует на нервы. И старый дом бабушки и деда, в котором они уже не живут, в котором устроен гараж, но ты заходишь, и там висит дедушкин пиджак, который пахнет так, как будто дед его носил совсем недавно. А он умер десять лет назад! И как-то думаешь, что это все нормально. Можно только выработать какое-то к ней отношение. У меня сейчас отношение, что это нормально.

 

На вас влияли какие-то фильмы?

Именно со смертью связанные? Мне очень нравится мультфильм «Такой прекрасный день» Дона Херцфельда. Про мужчину, который неизлечимо болен. Он цепляется за свою обычную жизнь, у него ничего не получается. В конце, перед смертью, он бросает все, выходит из дома, садится в машину и мчит, и переживает один и тот же прекрасный день, мгновение, спрессованное до предела. Вот этот мультфильм на меня повлиял.

 

Вам свойственна меланхолия?

 

Ну да, я скорее меланхолична. Мне надо себя взбадривать, чтобы что-то делать в принципе.

 

Но вы больше реалистичны?

 

Сложно сказать, потому что у меня есть такое раздвоение в голове, что я всем пропагандирую науку. Но на самом деле, у меня в жизни бывают очень странные вещи, которые вообще ничем не объяснить, абсолютно.

 

Мне кажется, это очень выбивает, когда ты во что-то особо не веришь, и тут вдруг это происходит.

 

Ну, мне очень странно. Потому что я декларирую рациональность, но веду совершенно иррациональный образ жизни. То есть я могу выйти из дома и, допустим, пойти в определенную сторону, потому что мне нравится эта улица или загорелся зеленый свет, или потому что я увидела какое-то слово или подслушала что-то. Некоторые вещи я делаю, потому что они бессмысленны. Потому что меня достает логичность. Хочется что-то такое сделать. Я не знаю, лицемерие это или нет, но есть такое раздвоение, да. С одной стороны рациональность, с другой стороны иррациональность полная.

 

Вы часто разочаровываетесь в чем-то?

 

Бывает, да.

 

Есть какой-то конкретный режиссер, я вернусь к пьесе, который, возможно, вы бы хотели, чтобы поставил вашу пьесу? Есть ли у вас любимый режиссер?

 

Римас Туминас. Я посмотрела недавно его интервью в Белой студии, его спектакли тоже смотрела. Но не вживую, в записи. «Дядя Ваня» – это так прекрасно! Пластика поставлена великолепно. Я до этого посмотрела постановку Льва Додина, тоже «Дядю Ваню», там все классически решено, но здесь! Я просто...

 

То есть вам ближе эстетический театр? У Туминаса он же очень эстетический и... минималистичный в какой-то степени.

 

Вот именно. Минималистичный. Да. И актеры разговаривают телом, это очень важно. Это настолько прекрасный спектакль, что я готова его как фильмы пересматривать.

 

Не думали поступить к нему на режиссуру?

 

Да я вообще театром плотно стала заниматься только в этом году. Режиссура — это надо с людьми работать, ими управлять надо, они все очень хаотичные. Не знаю, может я когда-нибудь до этого дорасту, но пока не готова. Да может быть это и не надо. Есть же люди, которые с помощью чужих текстов хотят что-то свое сказать. А я буду тексты писать! (Смеется) Но может, я еще передумаю через пару лет.

 

Автор: Диана Дзис

Фото: Даша Каретникова