Материал Ольги Шакиной о Любимовке-2013 в газете "Ведомости"

 

Прошедший в Москве драматургический фестиваль «Любимовка» показал, что авторы стали меньше замыкаться на себе и больше озираться вокруг — с гневом и усмешкой

 

«Любимовка» — главный в стране смотр актуальной драматургии. Фактически фестиваль состоит из двух частей — подводной и надводной. Первая, как водится, больше — это гигантский массив соревнующихся между собой в тонкости и злободневности текстов. Вторая — сценические интерпретации лучших из них, сделанные не последними молодыми режиссерами.

 

Читка сценария Алексея Балабанова "Мой брат умер" (реж. Владимир Мирзоев)

 

Поскольку поставить два десятка полноформатных спектаклей в сжатые сроки на одной тесной сцене Театра.doc невозможно, фигурантов шорт-листа представляют публике в виде читок, сделанных с меньшей или большей долей постановочной фантазии в рамках аскетичного формата — артисты сидят в ряд и читают с листа, так в театрах разбирают пьесу на первом этапе постановки. Читки были доступны в первой половине сентября без всякого билета любому зрителю, который сумел протиснуться в подвал Театра.doc.

Порой благотворительное участие в процессе принимают мэтры режиссуры — и наблюдать за тем, как они берут к ногтю скромные время и пространство, отведенные для декламации недлинного текста, всегда захватывающе. На «Любимовке-2013» таким был один их финальных аккордов — читка последнего сценария Алексея Балабанова «Мой брат умер», сделанная Владимиром Мирзоевым. Он удивительно поработал с условностью формата, превратив, например, некоторые из реплик в обращенную к партнеру просьбу подсказать реплику или заставив артистов рисовать друг у друга на лбу третий глаз, с помощью которого, среди прочего, и разглядеть текст на листке можно четче. Если учесть, что в сценарии Балабанова речь идет о слепце с четырьмя глазами и голосом в голове, то и дело подсказывающим ему не только реплики, но и действия, читка «Мой брат умер» оказалась на редкость изящным в своем выразительном минимализме спектаклем малой формы.

 

Но гораздо любопытней подводная часть «Любимовки» — те сотни пьес, что приходят организаторам в течение года и которые сквозь мелкоячеистое решето капризного субъективного восприятия просеивают ридеры — критики, драматурги, театроведы. Каждый раз от воза проглоченных пьес остается послевкусие — редко сладостное, но всегда содержащее дух времени.

 

В этом году расклад получился крайне симптоматичным. Иллюстрируя это, имеет смысл говорить не только о текстах, вошедших в финальную двадцатку, — в конце концов, это выбор отборщиков, который не вполне корректно считать срезом коллективного бессознательного. Хотелось бы упомянуть о темах, которые показались магистральными после прочтения сотни с небольшим совершенно случайно вытащенных из общей кучи пьес самого разного качества. Так вот — если в предыдущие пару лет было ощущение крайней сосредоточенности авторов на себе, замыкания на собственных переживаниях, то теперь драматурги озираются вокруг, клеймят, насмехаются, тычут в социально-общественные нарывы.

 

Мало того что социального стало больше — появилось и политическое со всеми приметами острого художественного высказывания в жесткое время: язвительность, сатиричность, эзопов язык, обманчиво безобидная сказочная форма. Только в той партии, что читала я, нашлось три абсолютистски настроенных короля, не считая одной авторитарной королевы-матки из пьесы про свободомыслящего муравья (литература для детей — эталонное бунтарское прибежище). Популярнее сказочной сатиры только черная комедия: всем хочется шутить, смеяться сквозь тошноту. Одна из самых диких присланных на конкурс пьес называлась «Собутыльники» и отсылала к советской масскультовой классике — мрачным детским анекдотам, жестоким куплетам Олега Григорьева, комедиям Гайдая: в финале троица, очевидно списанная с Труса, Балбеса и Бывалого, убивала собутыльника с помощью трех волгоградских пивных бутылок.

 

Внушительная часть пьес из шорт-листа также отличается лобовой злободневностью — что перестало наконец мешать качеству композиции и слога: герой Дэна Гуменного в «ПХЗМ» — карусельщик на выборах, Марины Крапивиной в «Шапке» — претерпевающая унижения в монастыре православная монашка. Название текста Андрея Стадникова «Теракты» говорит само за себя («Я часто представлял, как командую собственным расстрелом», — рассказывает герой.). В прошлом году Гуменный участвовал в «Любимовке» с вербатимом о группировке Femen, чем довольно резко выделялся на фоне окружающей сравнительно аполитичной художественности. В этом году документальные пьесы шорт-листа повествуют о главном леваке отечественного актуального искусства Анатолии Осмоловском («Против всех» Вячеслава Дурненкова, Ильмиры Болотян и Тимура Хакимова), порядках в мужской колонии («Я не Соня» Марии Зелинской), сложных отношениях граждан государства Беларусь с остатками собственного патриотизма («Patris» Сергея Анцелевича, Дмитрия Богославского и Виктора Красовского). Больше отношений друг с другом массы начали волновать отношения с государством. Интересно, что оно ответит.